donna_benta (donna_benta) wrote in kid_book_museum,
donna_benta
donna_benta
kid_book_museum

Categories:

На родительской планете: Ю.Лошиц о К.Петрове-Водкине

Хочу познакомить вас с очень глубокой статьей о художнике Кузьме Петрове-Водкине, в которой его творчество соотносится с творчеством Андрея Платонова.
Статья опубликована 45 лет тому назад в журнале "Детская литература" (1967. - № 2.), но, думаю, не устарела. Я только позволила себе расширить иллюстративный ряд.






"Никита увидел, что солнце было похоже на умершего дедушку,
который всегда был ласков к нему и улыбался, когда был
живой и смотрел на него. Никита подумал, что дедушка стал
теперь жить на солнце".
(А.Платонов. "Никита")




"Когда крупный художник резко меняет круг своих любимых тем и героев, манеру письма и жанр, то в нем самом и вокруг него неизбежно возникает настроение тревоги. Так друзья Пушкина упрекали поэта за первые главы «Евгения Онегина», а сам он опасался за свои сказки: они казались ему лишь неудачной попыткой достичь уровня сказок народных. Так с недоумением было воспринято отречение Толстого от эпически-развернутого синтаксиса его «толстовских» романов.
Но художник, как правило, знает, на какой идет риск, и даже если терпит неудачу, то это неудача, так сказать, с положительным зарядом.
В 1914 году, когда живописец Петров-Водкин проиллюстрировал свою первую книжку для детей «Аойя», он уже был довольно известным станковистом, которого пресса мирискуснической ориентации ставила в ряду многообещающих мастеров национальной школы.



Перелистывая «Аойю», художником же сочиненную сказку о приключениях двух подростков, мальчика Андрюши и девочки Кати, можно легко уразуметь, что подвигло живописца сочинять и рисовать для детей: уже позади были «Купание красного коня», полотна и этюды с изображением бегающих, играющих, скачущих мальчишек.



Именно в эти годы художник создает как бы целую живописную сюиту о подростках. Мы видим смуглое и худое обнаженное тело, просвечивающее на изгибах близостью костяка, тело, застигнутое в момент его бурного и нервного роста, похожее на только что перевезенный саженец, про который еще не ясно, что будет с ним к весне и потом, через два-три года. Эти — по виду деревенские — отроки, ловкие и живучие, казалось бы, полностью расточают свою энергию в напряженных, почти экстатических движениях, напоминающих ритуальные пляски. Но в сжатых, как пружина, фигурках есть и «антидинамика». И она, прежде всего,— во взглядах, в выражениях лиц, в отключенной от круговорота движений отрешенной прислушиваемости, когда в глазах то ли не по годам дальняя мысль высвечивает, то ли сквозит бессловесная печаль. Будто на самом «верхнем» усилии бега, скока, вращения отрок вдруг с изумлением узнает о возможности совершенно особого наблюдения за собой и за миром, родственного ощущениям пушкинского пророка. Он замечает, как с опасным, пугающим гулом ходит в узкой грудной клетке сердце, как слышен сам рост этой клетки, позвоночных звеньев, шейного стебля, всего костяка, тянущегося вверх робко, но необратимо, как растение из подземелья.
Петров-Водкин, можно сказать, открывал для русской живописи страну подростка, с импульсивным характером ее обитателя, одновременно бегущего и грезящего, беспечного и потревоженного. В этом образе была художником запечатлена не только тревога возрастная, биологическая, извечно повторяемая от поколения к поколению. Не будем забывать, что подростки, позировавшие Петрову-Водкину в двенадцатом и тринадцатом году, относились к тому поколению, телами которого затыкались бреши мировой бойни; к семнадцатому же году оно, это поколение, стало для страны опорным, главным.
Но вернемся к «Аойе».



Сказка как будто и продолжает тему живописную: в иллюстрациях — подростки с грустно-умными глазами, в повествовании — невольная тревога за ребят, случайно оказавшихся на воздушном шаре, попадающих затем в плен к маленьким подземным человечкам. И при всем этом смотреть книжку сегодня неинтересно. Она как бы набрана из цитат, изобразительных и словесных; и первая литературная проба художника оказалась неудачной, и найти достойный графический эквивалент тому, что в его собственной живописи уже отлилось в убедительные формы, мастер не смог.
Можно было бы приводить и большие и малые объяснения неудачи. Тут сказались и отсутствие литературного профессионализма, и нехватка навыков, необходимых книжному графику, и некоторая возрастная безадресность работы... Но главное, думается, было в другом.
На то десятилетие приходился для Петрова-Водкина самый изнуряющий и самый счастливый в жизни каждого художника труд. Кончилась долгая учеба, появились первые свои полотна, теперь нужно было согласовать их в сознании живой связью, то есть создать личный художественный миропорядок — словно бы сотворить особую планету, способную выдержать испытания на значительность по законам правды и логики.
Похоже, что сюита о подростках наметила первые контуры этого насущного мировоззренческого уклада, потому что центральным образом и знаком петрово-водкинской художественной системы стала мысль семейная, а ее изоносителями — образы матери и ребенка, детей и родителей, целой семьи, стеснившейся возле колыбели, а в то же время открытой для мира, для его всеобщих событий. Вот отсюда, из этого центра, и должны были исходить волны творческого тепла и, обогревая художественное целое, распространяться дальше, за его пределы.
«Аойя» оказалась не задетой таким теплом — творческим и родительским. Ее маленькие герои никак не относятся к семье.



Они даже не сироты, потому что им не о ком вспомнить; ни от кого не отторгнутые — ни к кому не прилепятся.
К началу двадцатых годов художник заново выверил гармонию своего живописного открытия алгеброй графики. Одна за другой выходят иллюстрируемые им книжки для взрослых и для детей.



В «Загадках» Маршака Петров-Водкин будто присматривается к самым элементарным предметам быта, которые в восприятии ребенка отныне и на всю жизнь станут ассоциироваться с комнатой, семьей, будничным трудом: утюг, ходики на стене, молоток и гвозди... Это та рядовая образная плоть, без которой в конце концов и общая идея обогретого родственностью мира могла оказаться в прорехах.
Почти ни один из современных исследователей творчества Петрова-Водкина не обходит проблемы так называемой «сферической перспективы». Даже в натюрморте, в обособленной группке неподвижных вещей, художник стремился выявить, зрительно передать присутствие мощных космических токов, пронизывающих своими ритмами не только астрономические величины, но и самую неприметную бытовую вещь. Накрененные комнаты, накрененные человеческие тела, стены и потолок, сдвинувшиеся над кроваткой... Тут уже мы вправе увидеть большее, чем исполнение художником определенной технической задачи. Головокружительный ракурс перестает быть только упоминанием об относительности земного покоя. Петрово-водкинские матери и дети живут не просто на планете, в сферическом измерении, они — на тревожной, чреватой неожиданностями планете.
Вот у речного берега малыш учится ходить. Он вытянул вперед руки, инстинктивно уравновешивая свои неловкие движения. А рядом — молодая мать. Она тоже делает шаг, неловкий, почти ученический, как бы стремясь перенести на свое тело всю опасность первой сыновней пробы.
Пройдет несколько лет, и художник почти дословно повторит эту ситуацию в другой своей работе — «Землетрясение в Крыму».



Здесь — те же неуверенные, неуравновешенные движения матери и ребенка. Оба они действительно заново учатся ходить, потому что земля под ногами сделалась чужой, неузнаваемой, опасной. Этот материнский жест охранения Петров-Водкин с особой значительностью воспроизводит и в своей знаменитой «Тревоге».



Женщина прижала к себе дочь, но жест ее на этом не замирает. Он словно передан по цепи, усилен. Мы видим, что и девочка, уловив материнский импульс, как бы дает ему верное продолжение: в руках ее — машинально сжатая тряпичная кукла.
И снова этот упорный, осмысленный детский взгляд. Нет, в нем не ужас и даже не испуг, в нем вопрос, и очень большой,— ко всему миру. Точь-в-точь как в рассказе Андрея Платонова «Железная старуха», маленький герой которого, Егорка, попеременно обращается к живым и неживым вещам со словами: «Кто ты? Что ты мне говоришь?»
Думается, что такая ассоциативная перекличка зрительных и словесных образов, принадлежащих разным мастерам искусства, в данном случае не случайна. Чем с большим увлечением втягиваешься в параллельное «прочтение» платоновской прозы и петро-водкинских полотен, тем с большей для себя неожиданностью открываешь свидетельства никем никогда не предусмотренного и недоговоренного, а потому особо радующего согласия между двумя мастерами в видении мира. В искусстве есть разные типы творческой солидарности: художники могут быть объединены творческими манифестами, близостью вкусов и приемов. А здесь обнаруживается, должно быть, самая редкая, но зато и самая надежная общность — общность духовной волны, социального чувства. Ведь если присмотримся повнимательней, то обнаружится, что Платонова в сущности более всего волнует та же самая, что и Петрова-Водкина, мысль о людской семье как о начале всех начал, как о живой плоти, одухотворяющей Землю, космос.
Чтобы уяснить себе это, приглядимся еще раз к «Полдню», одной из самых известных картин Петрова-Водкина.



Перед нами, может быть, самое сложное его творение, притча о крестьянской жизни. Человек умер, родственники несут его на кладбище, и теперь вся его прошлая судьба распалась на ряд несвязных фрагментов. На одном холме мы видим мать, кормящую дитя, на другом — взрослый работник спит среди поля, устав от труда. И еще другие осколки жизни, не узнающие друг друга лики одного и того же существа. Но в центре полотна, на первом плане, в резком увеличении, художник недаром помещает тяжелую от плодов яблоневую ветвь. Желтые налитые плоды, словно символы непрекращающейся жизни, связывают воедино все разложенное, разъединенное на отдельные возрасты и события человеческое время. Земля полна присутствием умершего человека. Но это присутствие — не какое-то сверхъестественное бытие. Это присутствие — в продолжении, в обновлении, в непрекращаемом круговом ходе семьи. От картины будто веет неумирающим здоровьем рода, родины.
И теперь вспомним платоновскую девочку из «Июльской грозы», потерявшую дорогу в поле. «Наташа понюхала воздух. Пахло соломой и молоком, горячей землею, отцом и матерью. Это было ей знакомо и мило, и девочка понесла брата дальше». Такое почти физическое «планетарное» ощущение родительского мира среди неодушевленных вещей Платонов изображает неоднократно. Но, может быть, с наибольшей силой оно высказано в его превосходном рассказе «Никита». Маленький крестьянский мальчик на целый день оставлен матерью возле дома. Когда ему становится страшно одному, он выбегает во двор и смотрит на солнце и на баню, которые, по его разумению, есть умершие дедушка и бабушка. Никита заново, подобно его давним предкам, верившим в присутствие душ умерших, очеловечивает неживые предметы, создает свой новый космос, в котором вещи могут быть не только добрыми существами, но и затаенно-злобными, опасными химерами. И эта деятельность его чувства есть нечто иное, чем обычный детский анимизм, мальчик ищет в мире родства и защиты.
Старость и детство... И художником и писателем они осмыслялись как два устремленные друг к другу начала замыкающегося родительского круга. В 1924 году, когда Петров-Водкин проиллюстрировал детскую книжку «Присказки», он, наконец, нашел здесь счастливый эквивалент своим «взрослым» открытиям. Тепловой квант общей творческой идеи коснулся и графических листов — они ожили, заговорили...



Полуслепая некрасивая старуха с высохшими руками наклонилась над пухлым малышом. Но она не страшна ему в своем старческом обидном уродстве. И к ней, и ко всему миру он присматривается с любопытством и задором. Так художник открывает доброе в некрасивом, милое в немощном, способное продлиться в умирающем. «Присказки», безусловно, лучшая работа Петрова-Водкина для детей. Со страниц небольшой этой книжки прыгают пушистые звери. Забавными одуванчиками шевелятся там цыплята, а с ними и младенец выходит на первую прогулку по янтарным доскам избяного пола. И по цвету, и по технике рисунка «Присказки» выглядят очень современно, кажется, что книжка только-только пришла из типографии.
Тревога за ребенка, социальное беспокойство художника, его высокоразвитый (как и у Платонова) отцовский инстинкт находили выход в иных творческих формах. Петров-Водкин не дожил до войны. Но мы можем сказать, что ее обжигающее дыхание, предчувствие потрясений, угрожающих детству и материнству, уже видны в его полотнах — в сейсмических сдвигах перспективы, в спрашивающих, напряженных выражениях лиц. Точно так же, как и в предвоенных рассказах Платонова о детях, есть уже гнетущий отсвет мирового предгрозья.
Не случайно затем писатель так много сил и, может быть, самые лучшие свои слова отдает теме: война и дети. Война безжалостна, в ней трагичен любой разрыв семейного звена, но страшнее всего, когда человека оставляют живым, в то же время отнимая у него память о семье, о матери. «Это я ее по темени,— показал себе на голову Ганс,— я ее по материнскому родничку надавлю рукой...» Так в рассказе «Девушка Роза» фашист объясняет следователю, каким именно способом он собрался лишить заключенную памяти, чтобы превратить ее в «полудурку».
В русском искусстве, с его напряженным этическим пафосом, бережное, повышенно совестливое отношение к ребенку, может быть, впервые с особой страстностью прозвучало у Достоевского. Но там шел разговор о ребенке, как о некоем отдельном лице. Дети у Платонова и Петрова-Водкина находятся в прочном сцеплении с семьей и образуют вместе особую родительскую планету. Разбирая работы Петрова-Водкина, специально обращенные к детям, мы стремились здесь показать, что качество, глубина этих работ постоянно находились в прямой зависимости от созревавшей в душе художника мысли о семье. Книжная иллюстрация не была главным его жизненным делом. Но обращаясь к ней, он всегда как бы заново проверял значительность своих живописных образов".



Жаль, что невозможно увидеть иллюстрации К.Петрова-Водкина к "Загадкам" С.Маршака - они упоминаются в статье.
Но в сети можно почитать детскую книгу художника "Аойя. Приключения Андрюши и Кати в воздухе, под землей и на земле": http://lib.rus.ec/b/200687/read
А в нашем сообществе благодаря lobgott представлены замечательные "Присказки" Софьи Федорченко и Петрова-Водкина: http://kid-book-museum.livejournal.com/316901.html

Tags: *Маршак, *Федорченко, Петров-Водкин, журнал "Детская литература", о художниках
Subscribe

  • " Чуть правее наклон — упадёт, пропадёт! " ...

    ... " Но… спокойно — ему остаётся пройти всего две четверти пути. " - потому как половина уже и пройдена :) Ушел в печать…

  • Юльтомтен - декабрь 1900

    Журнал не толстый, всего 16 полос. Но у редакции появился и другой аналогичный журнальчик, еще потоньше и подешевле, в 12 стр. Было и совместное…

  • Юльтомтен 1899

    Журналы на шведском, это, наверное, тут легкий оффтоп, но ради томтенов, наверное, можно? :) В этом году успеваю посмотреть повнимательнее только на…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments

  • " Чуть правее наклон — упадёт, пропадёт! " ...

    ... " Но… спокойно — ему остаётся пройти всего две четверти пути. " - потому как половина уже и пройдена :) Ушел в печать…

  • Юльтомтен - декабрь 1900

    Журнал не толстый, всего 16 полос. Но у редакции появился и другой аналогичный журнальчик, еще потоньше и подешевле, в 12 стр. Было и совместное…

  • Юльтомтен 1899

    Журналы на шведском, это, наверное, тут легкий оффтоп, но ради томтенов, наверное, можно? :) В этом году успеваю посмотреть повнимательнее только на…