donna_benta (donna_benta) wrote in kid_book_museum,
donna_benta
donna_benta
kid_book_museum

Забытая повесть Ольги Гурьян (продолжение)


Глава 6
Наконец наступили рождественские каникулы, можно было вставать чуть попозже и, проснувшись, но не открывая глаз, немного помечтать.
Вот она взрослая и идёт по полю, а в руках у неё настоящий этюдник и складной стул. У неё никаких забот, она не торопится — весь день впереди. Она идёт рисовать с натуры. Подол белого полотняного платья намок от росы, и на нём жёлтые пятнышки цветочной пыльцы. Но это неважно, дома есть ещё другие платья, все выстиранные и выглаженные, и она не обращает на это никакого внимания. Она раскрывает стул и садится. Кругом цветы и травы. Она открывает этюдник и вдруг встаёт со стула и ложится на землю. Глазом к глазу они смотрят друг на друга — маленькая, вырезная, вся завитая травка и Катин большой зрачок. Шершавая травинка щекочет ей щёку у виска, и Катя лёжа, скосив глаз, рисует её. «Верно я передала ваше выражение, моя глубокозелёная? Его нелегко поймать, у вас такой капризный характер! . .»
У детей были каникулы, а мама всё равно уходила на службу. Миша в ночной рубашке стоял на подоконнике и, провожая маму глазами, кричал непрерывно:
— Мама, до свидания, мама, до свидания, мама, до свидания. . . — Будто его завели, будто кукушка, будто часы, которые бьют двенадцать, и не могут остановиться, и уже пробили двадцать пять. А мама идёт по большому двору и всё время останавливается и оглядывается и машет Мише рукой, засунутой в маленькую барашковую муфту. Мама скрывается за воротами, а Катя хватает Мишу поперёк живота и тащит его умываться.



Каникулы! Отец принёс три билета на благотворительный вечер в клубе — маме, себе и Кате. Это ещё не скоро — через неделю. Мама вертит билеты, и у неё странное выражение лица. Она говорит:
— Я не пойду.
— Оленька, но почему же? — говорит отец. — Это будет очень весело.
Мама опять повторяет:
— Я не пойду.
— Какая ты странная! Ведь должна быть причина.
Мама бледнеет и говорит преувеличенно спокойно:
— Конечно, причина есть. У меня нет подходящего платья и поэтому я не пойду.
— Мамочка, если ты не пойдёшь, можно я пойду? Мне так хочется! — просит Валя.
— Очень хорошо, — говорит мама и уходит из комнаты.
Каникулы. Отец принёс ёлку, такую кудрявую, просто красавицу. Надо будет сказать дворнику, чтобы сделал для неё крестовину. Дать ему гривенник.
— Совсем лишнее звать дворника, — говорит мама. — Я сама сделаю.
— Наша мама экономная, — говорит отец и смеётся.
Но мама не смеётся, а идёт на кухню и сама сколачивает крестовину.
Ёлка стоит в столовой, но даже в Катином чуланчике пахнет хвоей.
Коробка с прошлогодними игрушками почти пустая — все украшения с ёлки раздарили гостям. Мама даёт Кате новенький рубль, и Катя идёт в писчебумажный магазин за бумагой.
— Я тоже пойду, — говорит Миша. — Я хочу тоже пойти.
— Сынок, — говорит мама. — Помоги мне смотать шерсть в клубок. Помощничек мой! Вот так, расставь руки.
Миша, очень довольный, остаётся дома, а Катя уходит с Валей и Манечкой.
Писчебумажный магазин самый увлекательный из всех магазинов там на полках и на прилавке навалены и переводные картинки, и вырезные картинки, и картинки для наклеивания, и коробки с красками, и краски в тюбиках, и бумага, белая и цветная, гладкая и гофрированная, для цветочных горшков и для хлопушек. И, по случаю рождества, золотой и серебряный дождь и пёстрые жестяные подсвечники для ёлочных свечей. И, конечно, наборы игрушек.
— Купи деда-мороза, — шепчет Манечка.
— Деда-мороза мы сделаем сами, — говорит Катя.— Нужно только купить картинку — наклеить ему вместо лица.
Девочки покупают картинку, бумагу, серебряный и золотой дождь, снег в коробочке и подсвечники. Новенький рубль — большие деньги, и с него ещё дают сдачи. Тогда девочки, посоветовавшись, покупают несколько стеклянных птичек.
Дома начинается самое интересное. Из цветной бумаги клеят смешные шляпы — остроконечные клоунские колпаки и шутовские колпаки с ослиными ушами, маленькие цилиндры, треуголку Наполеона и голландские чепчики с торчащими кверху углами. Всё это украшают розетками и бантиками из дождя и кусочками оловянной бумаги от шоколада, которую копили весь год, от всех именин. Клеят хлопушки и прячут в них шляпы. То-то будет смеху, когда вечером в этих шляпах поведут хоровод вокруг зажжённой ёлки.
«Я хочу треуголку, — думает Миша. — Она в той хлопушке, где картинка с собачкой. Я скажу маме, я хочу хлопушку с собачкой. Она мне даст».
Манечка мечтает о голландском чепчике и боится, что вдруг ей попадёт колпак с ослиными ушами.
Валя, Манечка и Миша клеят бумажные кольца для цепочек. Катя вырезает гирлянды из маленьких-маленьких белых снежинок и звёздочек. Катя вырезает большие звёзды — каждая другая, все разные. У одной лучи разбегаются тонкими дугами, как следы плоского камушка, брошенного в тихую реку. У другой из середины вылетают пучки стрел, как тычинки широко открытой лилии. У третьей каждый луч - тонкий стебелёк, усаженный круглыми листиками акации. Они ещё совсем маленькие, только начали распускаться.
Все давно побросали ножницы и кисти с клеем, толпятся у Катиных колен, не сводят глаз с её рук.
Валя говорит:
— Твои звёзды такие живые! Их хочется лизнуть. . . или понюхать.
Катя опускает руки и смотрит на Валю. Она нахмурила брови. Ей кажется, что Валя сказала что-то очень важное.
— Ты думаешь, они живые? — переспрашивает она.
— Конечно. Смотри, они даже шевелятся,— говорит Валя.
— Это от сквозняка, — перебивает Манечка. — Марьяна жарила котлеты и открыла форточку на кухне.
Вечером все сидят вокруг незажжённой ёлки — её зажгут завтра, сидят, молчат и радуются. У мамы на коленях спит Шурочка. Ей отдали все обрезки золота и серебра и папиросной бумаги, и она играла с ними, пока не заснула. В полутёмной комнате ёлка светится снегом и белыми звёздами, будто запушённая инеем. Мама говорит вполголоса:
— Под рождество я всегда вспоминаю, как я была вот такая, как Манечка, и ночью одна бежала по лесу. Как раз в ночь под рождество.

Глава 7
— Нас было очень много детей, — начала мама, и семья была очень бедная. Первое в жизни новое платье мне сшили родственники к маминым похоронам, а до тех пор я всегда ходила в обносках с чужих детей. Я стояла в церкви на отпевании — мне было семь лет — и всё время поправляла на себе платьице, а потом всех оглядывала — смотрят ли они, видят ли моё новое платье. И не помню, как прощалась с мамой и как её закопали, а только помню платье, чёрное, кашемировое, в жёстких сборках и лиф с высоким жёстким воротником. Я стояла и вертела шеей, чтобы чувствовать, как воротник трётся об меня.
После маминой смерти всех нас, сироток, по одному разобрали родственники. Все они были тоже очень бедны и больше, чем по одному ребёнку, не могли взять. Я попала к дяде, дорожному сторожу. Будка, где он жил с женой, стояла недалеко от опушки леса, и на несколько вёрст кругом не было человеческого жилья. Только будка, колодец и маленький огород.
Дядина жена была добрая женщина и жалела меня, а я к ней так привязалась, что повсюду ходила за ней, как собачка. Она дрова несёт, и я за ней тащу пару полешек. Она по воду, я держусь за дужку ведра, помогаю.
И вот случилось, что под самое рождество тётя почувствовала себя плохо. Дядя ушёл в обход, должен был не скоро вернуться, и дома мы были только вдвоём.
— Оленька, — сказала тётя. — Мне так больно. Если мне никто не поможет, я умру.
Я ответила:
— Тётенька, я схожу в деревню, приведу кого-нибудь.
— Как же ты пойдёшь? — сказала она. — Ведь уже ночь, а до ближней деревни четыре версты лесом.
— Я пойду, тётенька, — ответила я. — Я не хочу, чтобы ты помирала.
Она сперва не хотела меня пускать, а потом ей опять стало худо, а когда боль немного полегчала, она сказала:
— Хорошо, иди, — и достала из комода коробок спичек. — Только помни, береги эти спички пуще глаза. Спрячь их за пазухой, чтобы не отсырели. В лесу могут тебе встретиться большие собаки. Ты не пугайся, а как увидишь собаку, сейчас же зажигай спичку. Пока спичка горит, собака тебя не тронет.
Потом она закутала меня своей шалью, благословила, и я пошла.
Иду я и думаю: «Какие же собаки в лесу? Собаки всегда около жилья». И вдруг меня осенило: «Да ведь это волки!» Как я поняла это, мне так страшно стало! И от будки я уже отошла далеко, а всё равно нельзя возвращаться — тётенька помрёт, надо идти в деревню. Я и пошла вперёд, и шла, и шла, и всё сжимала рукой коробок спичек под шалью. Снег был глубокий, не побежишь по такому. Я и оступалась и несколько раз падала, но спички ни разу не выпустила из сжатого кулака.
Волки мне не повстречались, и я добралась до деревни. Только коробок сплющила, так крепко я в него вцепилась, и головки спичек отсырели и осыпались, потому что ладони у меня вспотели от страха. А обратно я уже шла не одна, а пошли со мной две женщины с фонарём.
Тётеньку мы застали живую, и под утро у неё народился ребеночек, девочка, прехорошенькая, и сейчас она в Орле живёт, и у неё теперь свои детки есть.
— Мамочка, — сказала Катя. — Какая же ты храбрая! Я бы ни за что не решилась.
— И неправда, и неправда! — вдруг закричала Манечка. — Ты сама самая храбрая! Как ты меня тогда спасла!
— Маня, молчи! — перебила Валя. — Ведь мы решили не говорить про это.
— Что такое? — спросила мама. — Это ещё что за секреты?
Девочки молчали.
— Сейчас же говорите, — приказала мама. — Валя, говори!
— Мамочка, только не сердись. Мы не хотели, чтобы ты испугалась, и потому решили не говорить тебе.
— Ну, — сказала мама, — я жду!
Катя отступила в тень за мамино кресло, Валя в смущенье теребила уголок передника. Но Манечка дёрнула её за руку и сказала:
— Ты расскажи. Ведь ты одна всё видела.
— Ну и что ж, что видела? — возразила Валя, но потом собралась с духом и заговорила:
— Летом на даче, там эта река Аа. Ты не велела в ней купаться, раз мы никто не умеем плавать. Но было так жарко, прямо не стерпеть. Мы подумали — мы только окунёмся и сейчас же обратно; это не называется купаться. Мы сложили наше платье наверху, на высоком берегу под кустиком, быстренько окунулись и вылезли. Я первая, и уже начала одеваться. Туя Катя вышла и взобралась наверх. А Манечка замешкалась. И вдруг мы слышим — она кричит таким голосом, прямо не своим: «Тону! . .» Я только увидела, как надо мной пролетели Катины босые ноги, над моей головой, такие длинные, на секундочку всё небо закрыли. Тут внизу всплеснула вода, и это Катя прямо с берега прыгнула в речку и спасла Манечку. И ведь она не умела плавать. Мамочка, я считаю, что Катя самая храбрая!
— Я не знаю, — заговорила Катя. — Ведь это была одна секунда. Я даже подумать не успела. Я только знала, я виновата, я разрешила окунуться. Я и прыгнула. Я даже не успела испугаться. Но мне кажется, так, как мама шла, шаг за шагом, час за часом, вперёд и вперёд, — это страшней. Это и есть настоящая самая большая храбрость.

Глава 8
На вечере в клубе Катя и Валя выиграли дивные подарки.
Валя от волнения и ожидания с самого утра не могла найти себе места. И как ей было не волноваться, когда Катя, которая уже была там в прошлом году, рассказывала всякие чудеса.
— Лестница там такая широкая, что тебе придётся делать на каждой ступеньке по два шага. Может быть, даже два с половиной. Елка в зале до самого потолка — и вся золотая и серебряная, важная, как царица. И люстры горят, как жар-птицыны перья!
Конечно, Валя думала, что это она сочиняет, но всё-таки волновалась.
Ещё накануне мама сама расчесала им на ночь волосы и каждую прядь отдельно навертела на бумажку и завязала верёвочкой, так что вся голова была в волосяных шишках и невозможно было заснуть. Но это была единственная неприятность, а дальше всё было очень хорошо.
Сейчас же после обеда в спальне зажгли не только керосиновую лампу, но ещё две свечи в подсвечниках, так что было светлей, чем днём. Мама достала из комода две новые белоснежные ленты для волос, но, пока она причёсывала Катю, Миша, который всё время вертелся под ногами, нечаянно сел на эти ленты и помял их. Но Катя очень ловко прогладила их на горячем стекле лампы.
Когда девочки были причёсаны, мама провела у них за ушами мокрой пробкой от флакона с духами, чтобы волосы хорошо пахли. Пробка была холодная, и Валя ёжилась и смеялась от щекотки, а Катя попросила ещё. Наконец они были совсем готовы — в праздничных белых передниках поверх форменных платьев. Пока надевали шубки, Марьяну послали за извозчиком. Катя села в сани рядом с отцом, а Валю посадили к отцу на колени. Извозчик взмахнул вожжами, сани тронулись, и они поехали — ура, ура!
Действительно, в клубе всё было так, как рассказывала Катя, но только в тысячу раз лучше. Гремел оркестр, будто на городском катке, и под эту музыку все танцевали. Катя пошла танцевать с отцом и летала, как перышко. А Валю вдруг пригласил танцевать незнакомый мальчик. Он, кажется, был ещё приготовишка и чуть-чуть пониже Вали ростом, но танцевал он хорошо. Когда музыка заиграла особенно громко, он покраснел и спросил Валю, как её зовут.
Валя прищурила глаза и ответила:
— Валентина. Я десятого февраля именинница.
Мальчик очень обрадовался и сказал, что у него бабушка тоже Валентина.
А Катя всё время танцевала с большими гимназистами и даже с одним студентом. Было ужасно весело, и казалось, лучше уже не может быть. Но самое лучшее было ещё впереди.
Вдоль стен зала были выстроены лёгкие красивые домики, беседки и будочки, где торговали разными вещами в пользу бедных. У Вали даже глаза разбежались, столько там было игрушек, вазочек, диванных подушек, корзиночек и красивых коробок. И вдруг отец взял обеих девочек за руки, сказал:
— Пойдём, попытаем счастье! — и они пошли к одному павильону, где на прилавке стояло большое стеклянное колесо и в нём лежали свёрнутые в трубочки бумажки. За прилавком стояла нарядная дама, вся в газовых рюшах и с голыми руками.
Отец вынул из бумажника деньги и дал их даме, и она повертела колесо, чтобы бумажки все как следует перемешались. Катя и Валя взяли по бумажке, развернули их, и там был написан номер. И по этим номерам дама сняла с выставки две большие коробки, перевязанные лентами, и протянула их девочкам. Валя уже схватила конец ленты, чтобы дёрнуть и развязать, но отец не велел раскрывать коробок, потому что так хорошо уже не завернёшь, и сказал, что дома они успеют насмотреться. Хорошо ему было говорить! А каково было терпеть до дому!
На обратном пути Валя потихоньку сняла перчатку и пальцем провертела в своей коробке дырочку, но ничего не сумела нащупать.
Дома в столовой кипел самовар, и все сидели и ожидали их, и даже Мише мама позволила не ложиться спать, а ещё немножко посидеть со всеми.
Валя открыла свою коробку — там была розовая вата и больше ничего. У Вали вытянулось лицо, она удивлённо прошептала:
— Что это?
Но мама взяла коробку у неё из рук и сказала:
— Это, наверное, что-нибудь очень хрупкое и закутано в вату, чтобы не разбилось. Смотри!
Она осторожно отделила комок, положила его на ладонь, так осторожно, будто только что снесённое яйцо, кончиками пальцев начала раздёргивать вату и вдруг вынула красивую рыбку, всю пёстренькую, с плавниками и хвостом.
— Дай, дай! — попросила Валя, нагнулась над коробкой, пробормотала: — Не пойму, где здесь конец, где начало! — И отщипнула кусок ваты. Оттуда высунулось что-то красное, маленький кусочек.
— Дождевой червяк, — басом сказал Миша. — Это кончик его хвоста.
— Фу! — закричала Манечка.
Валя, не обращая на них внимания, стала расщипывать вату, и это оказался вовсе не хвост, а наоборот, клюв — красный клюв прекрасного серого гуся.
Одна за другой из розовой ваты ещё вылупились гусыня и уточка с зелёной спинкой и жёлтым клювом и ещё полосатая рыбка, и ещё пёстрая рыбка, и лебедь с изогнутой шеей, и уткины утята — и столько всего!. .
— Они из воска и внутри пустые! — сказала мама. — Если их пустить на воду, они поплывут.
Марьяна сейчас же принесла таз с водой, в него пустили всех рыб и птиц, так что им даже было тесно. Отец, и мама, и Марьяна, и Валя, и Манечка, и Миша — все смотрели, как они плавают, и смеялись и радовались. Только Кати с ними не было.
А Катя сидела на кровати в своей каморке, и на коленях у неё лежала открытая коробка. Катя прижала руки к груди и ничего не трогала, а только глядела не отрываясь, и глаза у нее блестели от счастья.
В коробке лежали кусочки разноцветной кожи и, на образчик, несколько вырезанных из кожи листьев и лепестков и, тоже на образчик, — пышный кожаный георгин малинового цвета с жёлтой серёдкой. Ещё там лежали ножницы с острыми-острыми кончиками и позолоченными кольчиками, и костяные палочки, закруглённые и заострённые, чтобы формовать лепестки, и маленькая книжка с объяснением, как делать цветы из кожи.
Катя глядела на это богатство и тихонько улыбалась. Ей мерещились всевозможные прелестные цветы, которые она вырежет из этой восхитительной, яркой кожи.

Глава 9
Всю последнюю неделю каникул Катя, как очарованная, вырезала кожаные цветы.
У неё было чувство удивительной лёгкости и радости, ей казалось, что она в Тысяча-и-одной-ночи в пещере Али-Бабы. Яркие лоскутки кожи были драгоценней изумрудов и рубинов. От них нельзя было оторваться, на них невозможно было наглядеться. Ножницы с золотыми кольчиками были одной породы с семимильными сапогами и скатертью-самобранкой. Стоило взять их в руки, и они чудесным образом сами собой вырезали невозможные, несуществующие цветы.
У Кати не было никаких мыслей о том, похоже ли то, что она делает, на живые цветы. У неё вообще не было никаких мыслей. Она вырезала фиолетовые ромашки и зелёные лилии и всё время улыбалась. Это было какое-то колдовство.
Прекрасней всего получилась голубая роза. В серёдке она была бирюзовая, а ближе к краям — всё темней, сперва лазурная, потом васильковая и, наконец, синяя, как вечернее небо. Лепестки этой розы были все зазубренные, как у пиона.
Катя преподнесла эту розу маме. Мама повертела её в пальцах и как-то растерянно поблагодарила. А Манечка дёрнула плечиками и сказала:
— Если бы свинопас подарил эту розу принцессе, она сейчас же пошла бы за него замуж.
— Какой свинопас? — спросила Катя и потёрла уголок глаза, будто разгоняя дурной сон.
— Известно какой, — сказала Манечка. — Из сказки Андерсена. Это настоящий искусственный цветок. Ничего в нём нет живого.
— Мамочка, если тебе не правится, я возьму его обратно,— сказала Катя.
Мама вдруг смутилась и заколебалась, а потом проговорила:
— Да, пожалуйста, возьми.
Катя молча взяла цветок, ушла к себе в каморку, бросилась на постель и заплакала.
Стукнула входная дверь, послышались голоса. Это Лисины пришли к чаю. Марьяна на кухне колола лучину для самовара. Отец в столовой заиграл на гитаре. Наташа Лисина закричала:
— А где же Катя?
И мамин голос ответил:
— У неё что-то голова разболелась. Не трогайте её.
Катя села на кровати и заломила руки — действительно, у неё как будто всё болело. Было жарко и душно.
«Настоящий искусственный цветок, — сердито подумала она. — Разве искусственное это не искусство? Искусственная нога — значит деревянная нога, не живая. А искусство разве живое? Живёт в веках! Ах, я ничего не понимаю. Я за эту неделю разучилась думать. Я сама живая или нет?»
Она встала и вышла на кухню. Марьяна посмотрела на её припухшее заплаканное и злое лицо и спросила:
— Ты куда, Катенька?
— Я хочу подышать воздухом!
— Так как же раздевшись? Ведь на улице зима. Ты хоть мою шаль возьми.
Катя молча закуталась в большую серую шаль и вышла во двор.
Вечер был такой ясный, снег такой чистый. Катя дышала и дышала, и изо рта тонким облачком поднимался пар, точно что таяло внутри неё.
— Искусственное — это значит выдуманное, — сказала она громко и топнула ногой. – А искусство — это настоящее. Живое!
Она ещё постояла. Сухими глазами смотрела на колючую ветку акации, сказала:
— Всё дело в том, что мне так трудно рисовать, а играть в игрушки легко и весело. Понравилась яркая ерунда. Просто у меня нет таланта! Кожаные цветы, лепестки толстые. Ведь придёт же в голову! Кожаные цветы, ватный снег, деревянная нога. Тоже художница!
И вдруг ей стало так легко на душе. Будто кончилось волшебство, туман рассеялся, глаза открылись.
«А к чаю сегодня настоящие пирожные из кондитерской!»
И она побежала в столовую, крикнула:
— А вот и я! — и как ни в чём не бывало взяла из маминых рук чашку чая.

Глава 10
— Ну, что вы хотите, Лебедева? — спросил учитель рисования. — Урок кончен. В перемену нельзя оставаться в классе.
Катя с мольбой посмотрела на учителя — лицо у него было не сердитое, только равнодушное.
— Я вас очень прошу, — повторила она и протянула свёрнутые трубочкой рисунки.
— Что с вами поделаешь! — сказал учитель. — Показывайте! И ещё розовая лента.
Он брезгливо усмехнулся, дёрнул ленту за кончик, развязал и быстро начал перебирать рисунки. На одном-двух чуть задержал взгляд. Снова свернул трубкой и вместе с лентой отдал Кате.
— Ну что ж, очень хорошо. Ведь у вас на моих уроках, кажется, одни пятёрки. Очень чистенько нарисовано.
— Я знаю, что это плохо, — сказала Катя. — Но я потому просила вас посмотреть, что не знаю, как сделать, чтобы они были живые.
— Если бы я знал, как сделать рисунок живым, то я писал бы картины, а не давал бы уроки в женской гимназии.
— Я думаю, — сказала Катя, — что это очень благородно — передавать другим свои знания.
— Меня это не утешает, — ответил учитель. Он присел на подоконник, достал потрёпанный кожаный портсигар, но передумал и сунул его обратно в карман. — Ведь я понимаю, вы хотите, чтобы я сказал вам, что вы будете художницей. А я не могу этого сказать, потому что не знаю.
— Я буду работать над собой, — шепнула Катя.
— Это само собой понятно, без работы вообще ничего не бывает. Но, сколько ни работай, если нет таланта, врождённого дара, то всё равно толку мало.
— Рисовать, — сказала Катя и прижала руки к груди, — это цель моей жизни!
— Если цель жизни, то это серьёзно, — сказал учитель и усмехнулся. — Но время идёт, сейчас начнётся новый урок. Выкладывайте скорей все ваши вопросы.
— Можно стать художником, если рисуешь только цветы?
— Конечно, можно. Были художники, и очень знаменитые, которые писали только цветы и плоды, цветы и насекомых. . .
— Я люблю цветы и снег.
— Что же — можно и снег. . . Ещё есть вопросы?
— Но настоящие художники, они ведь пишут только картины? А если вырезать ножницами — это настоящее искусство?
— Не всё ли равно? Каждый выражает себя тем способом, который ему ближе. Можно писать картины на полотне или на стене по сырой штукатурке. Резцами резать или травить кислотой гравюры. И можно вырезать силуэты. И если это настоящее, то это искусство, а если нет, то хоть на голову становись вверх ногами — всё равно это никому не нужно.
— Но все-таки как отличить настоящее?
— Вот мы опять с вами вернулись к началу нашего разговора. Настоящее—это то, что живёт. Прежде всего, оно, конечно, должно быть похоже — чтобы любой человек мог узнать, что художник хотел сказать… Но это само собой понятно. Искусство художника в том, чтобы постоянно наблюдать жизнь, долго-долго смотреть и вдруг поймать, запечатлеть единственное, мгновенное, неповторимое движение. . . Движение мысли в человеческом лице, движение чувства, сократившее мускулы. Движение облака в небе и его движущееся отражение в воде, обтекающей камушек. Движение солнечного луча, пронизывающего листву, и трепет тени от этого луча. Жизнь — это движение, а искусство говорит ему: «Мгновение, остановись!» Я сказал «неповторимое», но поймите, это не значит — «случайное». Каждый весенний день новый, но его не спутаешь ни с осенью, ни с ночью. У каждого человека своя походка, но никто не ходит, как тигр или таракан. И вот эта закономерность в многообразии — то условие, без которого зритель не поймёт художника. Давным-давно дрогнул уголок рта, качнулся цветок, упала капля дождя, а через сотни лет зрители вновь переживает давно ушедшее мгновение.
— Голубая роза неподвижная и неживая, — сказала Катя.
— Почему голубая? — недоумённо спросил учитель.
Звенел звонок. Перемена кончилась.

Г л а в а 11
Луна заходит, и восходит солнце. После печали наступает радость. Но Катины горести ещё не кончились. За ужином Манечка спросила:
— Мама, мы летом опять поедем на дачу?
— Нет, — ответила мама.
— Но это была такая хорошая дача. Другая, может быть, будет хуже.
— Мы вообще в этом году не поедем на дачу, — сказала мама. И Манечка замолчала, и никто не решился больше спрашивать.
Когда детей уложили спать и Катя осталась одна с мамой, она всё-таки спросила:
— Мамочка, почему мы никуда не поедем?
— У нас нет денег. В этом году были большие расходы. Прошлый год отец брал работу на дом, а сейчас он не так здоров.
— Мама, — сказала Катя, — может быть, я могу сделать эту работу?
— Видишь ли, — объяснила мама, — эта работа не трудная. Это не только ты, но даже Валя могла бы сделать. Конторские книги изнашиваются, и их приходится переписывать. Это не трудно, но требует внимания и терпения. Каждая книга должна быть переписана одним почерком и без помарок. И нельзя начать, а потом бросить, иначе книга будет испорчена. И работу нужно сделать к определённому сроку.
— Возьми эти книги, — сказала Катя. — Валя перепишет одну, а я — остальные.
— Чепуха, — сказала мама. — На первом месте уроки. Если вы обе останетесь на второй год, много радости вы получите от дачи!
— Я понимаю, — сказала Катя. — Я не маленькая. Конечно, уроки на первом месте. Но как же без дачи, и особенно Манечке и Мише? Мы будем переписывать по вечерам.
— Это значит — без прогулок, без коньков. Вы замучаетесь. А твоё рисование?
— Будем дышать полчасика в день — в гимназию и обратно. Вдоль канала очень хорошая прогулка, а рисование подождёт один месяц. Мамочка, приноси книги.
И на следующий день обе сестры принялись за работу.
Какая это была унылая и скучная работа! Цифры, цифры, цифры — каждая в своей графе. На раскрытую страницу книги клали линейку, чтобы не сбиться, не пропустить строку. Как медленно линейка ползла книзу! Ныла спина, затекала рука, державшая перо. Вечер за вечером, неделя за неделей.
По воскресеньям дети во дворе играли в колдунчики, в собачки, в прятки, в мяч. Мимо окон, звеня коньками, бежали на каток. Мама говорила:
— Валя, ну пойди побегай немножко.
Но Валя писала медленно и никак не могла кончить свою одну-единственную книгу. Она встряхивала головой, как усталая лошадка, и говорила:
— Мамочка, потом! Не сбивай меня, а то я спутаюсь.
В воздухе пахло весной и особенно на канале нестерпимо желанно пахло морем. По крайней мере так казалось девочкам. И в один прекрасный день Валя вдруг положила ручку и воскликнула:
— Если я хоть один разок не поеду к морю, я не выдержу.
Катя тоже положила ручку, потянулась, закрыла глаза, чтобы дать им отдохнуть, и пробормотала:
— Я бы тоже не отказалась. Надо будет поговорить с мамой.
Мама сперва возражала — холодно и ветрено и ещё не время — но, когда Манечка и Миша тоже начали приставать к ней, она уступила. Мише, единственному сыну, она не могла отказать.
Отца нельзя было оставить одного на целое воскресенье — ему всё время нездоровилось. Решили, что с детьми поедет Марьяна и обед в этот день не будут готовить, а разогреют вчерашний.
Поезд был почти пустой, и за окном двигались неинтересные загородные виды и поэтому все начали жевать взятые с собой пирожки. И вдруг, совсем неожиданно, хотя дети знали, что сейчас это будет, поезд с грохотом пронёсся по мосту через реку, и на этой станции они вышли. Отсюда до моря было совсем недалеко.
Было ветрено и холодно. Не успели пройти нескольких шагов, как Манечка пожаловалась, что она устала. Марьяна повернулась спиной к ветру и перевязала Мишин башлык так, что ему стало невозможно дышать и неловко смотреть. Но всё-таки, раз уж приехали, решили идти вперед.
Ветер гудел и визжал в кронах сосен и швырялся острыми белыми песчинками, так что они даже сквозь гамаши кололи ноги. Манечка чихала. Марьяна вытерла Мише нос и дала ему пирожок.
Но Катя ничего этого не замечала. Она стояла на песчаной дюне над берегом, она сложила руки на груди, как Наполеон, и смотрела на море. Оно двигалось ей навстречу. Волны набегали и катились обратно, и Кате казалось, что и она катится на волне навстречу морю.
Волны вздымались и опускались, дышали вместе с Катиным дыханием. Волосы выбились из-под круглой шапочки и летели по ветру. Казалось, ещё мгновение — и ветер поднимет Катю и понесёт её. Это было так страшно и радостно, что она подняла руки и крикнула:
— В бурях есть покой!
Глаза были мокрые — от ветра? От капелек морской воды? От счастья?
И вдруг, будто её омыло ветром и морем и воздухом, на душе у неё стало так спокойно и так всё понятно! С чего это она вздумала, будто ей плохо? Хорошо, что она трудилась над скучными книгами, теперь она уже никакой работы не испугается. Хорошо, что она увлекалась глупыми искусственными цветами, больше она не соблазнится. О, милая, прекрасная, трудная жизнь! Какие радости ждут её впереди? . .
На обратном пути Марьяна жаловалась:
— Ну и выдумали! Сами заморились и ребёнка, не дай бог, простудили.
Валя говорила:
— Ни за что, ни за что больше в такую погоду не поеду к морю.
Катя закрыла глаза. Она просто не могла, не в силах была сейчас разговаривать.
«О, милая, милая жизнь!»

Глава 12
Книги были сданы, деньги получены, дача снята. На деревьях вдоль канала набухали почки. Наступала весна.
На уроке немецкого языка Катя декламировала стихи Гёте:
Roschen, Roschen, Roschen rot
Roschen auf der Heiden,
что значит:
... шиповник, шиповник, красный шиповник,
шиповник в степи...
Начальница Глазиус сказала:
— Лебедева, ты читаешь с большим чувством, — достала из кармана белоснежный платочек и приложила его к носу.
Учительница русского языка Клавдия Амвросиевна вернула Кате тетрадь со стихами, но бумажных звёздочек там не было. И вдруг на весенней выставке школьных работ Катя увидела их на стене актового зала. Наклеенные на синюю бумагу, лучше бы их наклеили на черную, они висели высоко на стене. Катя смотрела на них, они смотрели на неё. За Катиной спиной две девочки сказали:
— Какие красивые звёзды!
Учитель рисования встретил Катю в коридоре, улыбнулся и спросил:
— Как дела, Лебедева?
От неожиданного внимания Катя смутилась, сделала реверанс и ответила:
— Мерси!
И в один прекрасный день, прекрасный весенний день, Катя, возвращаясь из гимназии, вдруг увидела, что на кустике акации распустились первые листики. Они были ещё сморщенные, пушистенькие, только что вылупились на свет.
Катя бурей ворвалась на кухню, бросила книги и шапочку на Марьянину постель, кинулась в свою каморку, схватила бумагу, карандаш и ножницы и выбежала во двор. Здесь она присела на крыльцо, торопясь, набросала на бумагу очертания листиков, сломала карандаш, кинула его и начала вырезать. Сердце билось, Катя глотала воздух, чтобы оно не выскочило. Обрезки бумаги упали в лужу. На ладони у Кати лежала тоненькая веточка, нежные листочки акации, живые, мгновенно схваченные, неповторимые, каждую весну новые. Катя встала, уронила ножницы, подняла их и пошла домой. Лёгкие листочки на ладони тихонько шевельнулись.
Tags: *Гурьян, книги 60-х гг. ХХ в., коллекция Музея, тема: Новый год
Subscribe

  • СМЕРТЬ КОМИССАРА ХАРЧЕНКО

    Одна из важных рубрик сообщества "Музей детской книги" называется "По следам старых постов". Мы не раз получали отклики потомков…

  • В.Бобко "Белые мухи"

    В.Бобко "Белые мухи" Новосибирское книжное изд-во 1963 Рис. В.Коняшева тираж 110 000 Симпатичная книжка Новосибирского издательства с…

  • Дети - авторы книг.

    Взрослыми написано для детей несколько тысяч или даже десятков тысяч книжек. А бывали ли случаи, когда для детей издавались книжки, написанные…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments

  • СМЕРТЬ КОМИССАРА ХАРЧЕНКО

    Одна из важных рубрик сообщества "Музей детской книги" называется "По следам старых постов". Мы не раз получали отклики потомков…

  • В.Бобко "Белые мухи"

    В.Бобко "Белые мухи" Новосибирское книжное изд-во 1963 Рис. В.Коняшева тираж 110 000 Симпатичная книжка Новосибирского издательства с…

  • Дети - авторы книг.

    Взрослыми написано для детей несколько тысяч или даже десятков тысяч книжек. А бывали ли случаи, когда для детей издавались книжки, написанные…