donna_benta (donna_benta) wrote in kid_book_museum,
donna_benta
donna_benta
kid_book_museum

Categories:

Забытая повесть Ольги Гурьян


Далеко не все поклонники исторической прозы Ольги Гурьян знают о том, что ею была написана и маленькая "Повесть о детстве художницы". Повесть скромно спряталась в не менее скромной старой книге "Ножницы художницы", выпущенной Детгизом в 1960-м году.



Ножницы художницы: о художнице Е.Е.Лебедевой и об искусстве вырезания / обложка и титул Н.О.Мунц. - М.: Детгиз, 1960. - 96 с.

Удалось установить, что книга "Ножницы художницы" выходила еще в 1936-м году с подзаголовком "Рисунки и текст Е.Е.Лебедевой". Не могу сказать, входила ли в ее состав в то время повесть О.Гурьян.
Героиня книги, художница Екатерина Евгеньевна Лебедева, посвятила себя редкому искусству вырезания. "С увлечением она преподавала его детворе во дворцах пионеров, домах народного творчества, в школах, на детской площадке, объединявшей ряд домов, в одном из которых она жила в Москве. Ее можно было видеть и среди испанских ребят, нашедших приют в СССР. Дети, в свою очередь, тянулись к ней и любили ее".  Художница охотно показывала приемы вырезания детям и взрослым в садах и парках столицы.
В книге 1960 года три части:
- повесть О.Гурьян о детстве Е.Лебедевой;
- альбом с работами художницы;
- "Первые уроки вырезания" от самой Е.Лебедевой.
Биографическая повесть Ольги Гурьян так живо и достоверно написана, что складывается впечатление - писательница и художница были близко знакомы. Жаль, теперь трудно найти подтверждение этому. Чувствуется, что Ольга Гурьян с удовольствием переносится памятью в начало ХХ века, возвращает нам дыхание и ритм той жизни, ее милые подробности. Мне приятно прислушиваться, как говорят между собой дети из большой семьи Кати Лебедевой; строй их речи, интонации, - все оттуда, из незнакомого нам прошлого. Как трогательна сама девочка - с ее стремлением сделать свой рисунок "живым", с серьезными размышлениями об искусстве и искусственности, сомнениями в самой себе!



О.ГУРЬЯН "ПОВЕСТЬ О ДЕТСТВЕ ХУДОЖНИЦЫ"

Глава 1
Катя Лебедева сидела на полу и разбирала привезённые с дачи сокровища. Один за другим, осторожно поддерживая их снизу ладонью, вынимала она из плетёной корзинки сложенные вдвое газетные листы и, горестно поджав губу, смотрела на сухие плоские цветы. Пышную кисть сирени, уже не голубоватую, а бледно-жёлтую, выцветшую, Катя понюхала. Пахло сеном, а ничуть не сиренью.
Катя переложила газетный лист в открытый ящик комода и опять нагнулась над корзинкой. Шиповник, воздушная звезда ветреницы, зубчатые лепестки иван-да-марьи, звонкие трубы повилики, но ставшие такими прозрачными, будто крылья вечерней бабочки-моли. Надо будет узнать, как сделать, чтобы лепестки не теряли цвет. Ещё веточка сирени — ни один бутон не распустился, все тупоносенькие, как пальчики сестры Шуры, когда ей не было ещё года.
Конечно, это полезно — собирать гербарий: узнаёшь форму лепестков и листьев и можно написать рядом с цветком его учёное латинское название и даже запомнить его. Но где живое движение стебелька, отпрянувшего от взлетевшей пчелы?
Зелёная лампа на комоде отбрасывает на выбеленную стену Катину тень. Катин нос похож на нос корабля. Корабль отправляется в плавание. Нос корабля разрезает волны моря.
— Ищет бурю!  — продекламировала Катя. — Как будто в бурях есть покой!  — и улыбнулась самой себе.
Она обхватила руками коленки, прислонилась головой к стене, очень довольная. Комната была — повернуться негде. Не комната, чуланчик за кухней. Комод, столик и узкая кровать; даже стулу не нашлось места. Но это, в первый раз в жизни, была её собственная комната, место, где никто не будет мешать ей, не будет шуметь и смотреть, как она рисует. Не то, что в прошлом году, когда Катину постель стлали в столовой и приходилось дожидаться, пока вся большая семья разбредётся на ночь, мама погасит висячую лампу над столом, а Катя засветит свою зелёную лампу и трепетной рукой поднимет карандаш над листком бумаги, вырванным из старой тетради.
Каждую весну, перебираясь на дачу, Лебедевы бросали квартиру, где они зимовали. Квартиры были дороги, и не под силу было платить одновременно и за дачу и за городское жилище. Каждую осень переезжали в новое помещение, всегда тесное и недостаточное, где-нибудь поближе к управлению железной дороги, где работали и отец и мама. И наконец — наконец-то! — впервые в жизни у Кати была своя комната, три шага в длину, полтора — в ширину.
В кухне топала кухарка Марьяна, расставляла посуду по полкам. В спальне тихо пела мама:
— Шурочка, спи, спи! Придёт серенький волчок, спи, спи, спи, глазок!
Вдруг в детской что-то упало, стукнуло. Миша заревел в голос — прямо настоящий медвежонок.
— Тише! — крикнула мама из спальни. Катя вскочила и побежала в детскую.
Здесь тоже вокруг открытой корзины стояли Валя, Манечка и трёхлетний Миша. Рот у Миши был раскрыт. Он сразу замолчал, услышав мамин голос, но продолжал ещё всхлипывать.
— Что случилось? — спросила Катя голосом строгим, но снисходительным, как полагается самой старшей сестре.
— Это мой мох, мой прекрасный мох, — заговорила Валя и показала зажатый в кулаке пучок моха. Он был такого глубокого зелёного цвета, что даже удивительно было смотреть на него здесь в городе. А над яркой зеленью кой-где стрелками взлетали тончайшие коричневые стебельки с треугольными цветочками на концах, будто длинные перья из хохолка жар-птицы.
— Я не понимаю, — говорила Валя. Её брови были страдальчески подняты. — Я совершенно не могу понять, что это такое? Я всё лето искала этот кукушкин лён, потому что он такой красивый мох, и вдруг Миша хватает его и кладёт в свою коробку.
— Мой, — прошептал Миша. — Мой! Ты его выбросила, а я подобрал.
— Я ни в каком случае не могла выбросить такой красивый и редкий мох. Он нечаянно упал на пол.
— Мой! Я спросил: «Можно взять? . .», а ты сказала: «Отстань!» — значит, можно.
— И всё это неправда!
— Сама врёшь! — закричал Миша, не в силах сдерживаться.
Но не успела Катя вмешаться, как вдруг кто-то резко застучал в окно.
Все разом замолчали и повернулись к окошку. Оно было тёмное, и из освещенной комнаты, конечно, ничего за ним нельзя было рассмотреть.
— Стыдно! — сказала Катя. — Эта квартира на первом этаже, мимо ходят люди и слышат, как вы ссоритесь.
— Это окно во двор, а не на улицу, — сказала Валя. — И мы вовсе не ссоримся. Очень надо!
— По двору тоже ходят люди, — сказала Катя.
— Это мой мох, — вмешалась Манечка. — Это я его нашла и отдала Вале, потому что тогда он мне не был нужен.
— А теперь что же, обратно требуешь? — крикнула Валя, а Миша зарыдал:
— Мой!
И снова кто-то резко и тонко, будто сразу всеми пальцами забарабанил по стеклу.
— Сейчас же замолчите, вы разбудите Шурочку! — приказала Катя. — Вы бы хоть маму пожалели, в воскресенье один день она дома, а вы шумите. Я пойду посмотрю, кто это стучит.
— Он, наверное, давно уже ушёл, - сказала Манечка, — станет он дожидаться!
Но Катя уже повернулась и вышла на крыльцо. Незнакомый двор лежал тихий и тёмный. Вдоль стены дома густыми чёрными пятнами на светлой черноте ночи виднелись три палисадника. Подальше, с другой стороны, — ещё два. Нигде не было ни одного человека.
Катя сошла со ступенек, и ей в лицо холодным взмахом подул ветер. Тучи бежали по небу, толпились, наступали друг другу на пятки, торопились к утру собрать дождик.
Сквозь ветви кустов в палисаднике видно было освещенное окно детской и за ним трое детей, мирно играющих на полу, но снаружи под окном будто кто-то шевелился и шептал неслышно.
Катя подошла ближе, и ветер снова взмахнул крылом. Ветви кустарника откинулись и забарабанили по стеклу окна, будто тонкие нетерпеливые руки. Рванулись, взлетели вверх и качнулись навстречу Кате.
Катя поймала конец ветки. Сухие круглые листики двумя рядами жались по сторонам стебелька, узенькие стручки завернулись спиралью. Под ветром все они — ветки, стебли, листочки и стручки — кланялись, шевелились, шуршали так тихо и напевно, будто где-то далеко на луне кто-то перебирал струны.
— Кустик акации, — шепнула Катя и выпустила дрожащую ветку.

Глава 2
Когда Катя вернулась на кухню, Марьяна раздувала самовар. Кухня была уже прибрана, ящик из-под посуды вынесен, солома и обрывки бумаги подметены и засунуты в плиту — растопка на завтра. За отдёрнутой ситцевой занавеской на Марьянином сундуке было постелено бордовое ситцевое одеяло и в изголовье громоздились четыре подушки. Тут же на стене был прибит календарь, и все листки оторваны до сегодняшнего числа - 15 августа 1902 года.
Марьяна подняла от самовара лицо, бордовое, как одеяло, и, отдуваясь, сказала:
— Катя! Что я тебя хотела просить! Ты мне вырежь кружавчики для полок. Я тебе уж приготовила бумагу. Ты уж сделай, пока я соберу ужинать.
Катя присела на табуретку, привычными пальцами стожила длинные полосы бумаги гармошкой. Самовар зашумел. Марьяна выпрямилась, потирая поясницу, и стояла, смотрела не отрываясь Кате прямо в лицо. От неё жарко пахло луком и углями.
— Слушай, — сказала Катя. — Хочешь, я вырежу совсем необыкновенное? Такие маленькие-маленькие листики акации и такие тонкие стебелёчки? Они будут гнуться туда и сюда.
Марьяна обиделась.
— Что ж это за кружавчики? — пробормотали она. — Нет уж, Катенька, ты постарайся. Ты сделай, пожалуйста, понарядней! Чтобы зубчики и звёздочки… а, Катя?
— Как хочешь, — сказала Катя. — Я хотела получше.
— Нет уж, — настойчиво повторила Марьяна. — Ты уж постарайся!
Катя вздохнула, взяла ножницы и на минутку задумалась. И вдруг глаза у неё заблестели, губы дрогнули и их уголки вздёрнулись кверху. Ножницы понеслись по краю бумаги, вырезая дугу, будто конькобежец, подняв ногу, сверкающим коньком резал лёд. Длинный обрезок бумаги, как сосулька с крыши, свалился с Катиных колен на пол.
Ножницы начали крутиться, выхватывая мелкие зубчики. Потом вдруг с размаху вонзились остриём в толщу бумаги, со скрипом повернулись и, изгибаясь то вправо, то влево, пошли плясать по кругу, вырезая звезду. И вдруг, окончательно расшалившись, принялись с размаху выклёвывать мелкой россыпью кружочки и ромбики. Обрезки бумаги летели снежной пылью на стол, на Катин передник, на пол. По кухне гуляла метелица, ножницы скрипели, как снег по морозу.
— Ай, ай! — в восторге вздыхала Марьяна.
— Вот! — крикнула Катя, вскочила и, схватив бумагу за кончик, взмахнула длинной кружевной бумажной лентой.
— Давай гвозди и молоток, сейчас приколотим!
Но тут послышался мамин голос:
— Марьяна, неси самовар. Евгений Иваныч пришёл! — и Катя побежала ужинать.
Когда, наконец, все дела были закончены, было проверено, всё ли приготовлено на завтра и уложено в ранцы, и подшиты чистые воротнички, когда Валины и Манечкины волосы были расчёсаны и заплетены на ночь в косички, все лица и руки помыты под рукомойником, все дети уложены в постель и все одеяла подоткнуты, когда лампа была погашена и засвечен ночничок, тогда Катя вернулась к себе в комнату.
Она зажгла лампу под зелёным абажуром, достала листок бумаги и карандаш и начала рисовать.
Она нарисовала стебелёк и круглые листики с обеих его сторон. Получилось похоже, будто смотришь с моста на лодку и видишь сверху головы гребцов. Катя поморщилась и принялась растушёвывать листики. Каждый аккуратно с одной стороны. Получился узор для салфетки из бесплатного приложения к журналу «Нива».
Катя закрыла глаза и постаралась вспомнить, каким же на самом деле был кустик в прозрачном свете сумерек. Она ощутила на лице свежий ветер, вдохнула влажный вечерний воздух и услышала шёпот стручков на кустике.
Тогда она решительно повернула бумагу чистой стороной кверху и стала рисовать весь куст. Получился веник. Такой самый, каким Марьяна подметала пол на кухне.
Катя сжала голову руками, чтобы не расплакаться, и в отчаянии уставилась на свой рисунок. Это было не то, и совсем не то, и почему это было не то, она не могла понять.
Ведь она старалась, она училась. На уроке рисования она лучше всех растушёвывала крынки, бутылки и горшки, чтобы на выпуклом боку получился ровный квадратик света, отражение окна. Учитель хвалил её и ставил пятёрку. Ведь целые ночи напролёт она срисовывала картинки из «Истории искусств» Гнедича, и мама и отец очень гордились её рисунками и показывали сослуживцам, и те тоже хвалили Катю. Почему же она не могла нарисовать живой кустик? Он ясно стоял перед её глазами, но ни за что, ни за что не хотел ложиться на бумагу.
Катя взяла новый лист и, почти не касаясь бумаги, почти невидными чертами снова начала набрасывать рисунок куста. Осторожно, на цыпочках, крадучись, протянуть руку и внезапно поймать его — живого, движущегося. Не вспугнуть его резким росчерком карандаша, необдуманным движением. Вот так поднялись его ветки, так они качнулись, так, столкнувшись, переплелись, так. . .
Вся бумага была покрыта перекрещивающимися чёрточками, нелепыми линиями без конца и без начала. Любое пятно на стене имело больше смысла.
Тогда Катя решительно сунула бумагу в комод, разделась, погасила свет и легла в постель.
«И очень глупо сразу расстраиваться, — подумала она. — Нельзя же так сразу опустить руки. . . Не опускать руки! . . Не заламывать руки: «Ах, не получается!» — а работать, пока получится». И вообще, ведь ей всего двенадцать лет и времени впереди ещё много — вся жизнь. Она вырастет и станет знаменитой художницей. Все будут говорить: «Ах, смотрите, эти цветы и травы на картине Лебедевой хочется взять в руки и понюхать. Они совсем живые. Ведь у каждого стебелька своё направление, у каждого лепестка свой изгиб — и не прямо растут, а каждый тянется к солнцу мимо всех препятствий».
— Я преодолею все препятствия! Я буду рисовать, рисовать, пока не научусь.
Тут она снова вспомнила кустик акации и серую сеть нескладных чёрточек на бумаге, пробормотала: «Завтра обязательно получится», и приготовилась заснуть.
Её охватила сладкая предсонная истома, в голове зажужжали рифмы, и сами собой начали складываться стихи об одиноком цветке, выросшем на каменистой почве. Его листья покрыты пылью, никто не замечает его скромной прелести, но он тянется ввысь, к солнцу, к счастью.

Глава 3
Недаром ветер с вечера гнал облака —- под утро начался дождь.
Отец часто по вечерам пел, аккомпанируя себе на гитаре — «Не осенний мелкий дождичек». Но в это утро дождь действительно был осенний и мелкий. Он не лился ливнем, не струился струями. Его не украшали взблески молний и раскаты грома. Этот ровный дождь зарядил с утра и моросил, моросил. . .
Три сестрички не боялись дождя. В непромокаемых синих плащах они шли в гимназию.
Лица прохожих не видны были под раскрытыми зонтами Мальчишка сапожника рысью бежал по лужам, сиреневая ситцевая рубашка прилипла к его спине. Хмурый городовой стоял, как чугунная тумба, его толстые усы обвисли книзу.
Девочки шли вдоль канала. Вода в нём была серая и морщилась от бесчисленных уколов дождевых капель. Деревья были совсем мокрые, с каждого куста капало. Манечкина ручонка, мокрая и холодная, вздрагивала в Катиной руке.
— Ты боишься первый раз идти в гимназию?
— Я не боюсь. Я только не знаю, что надо будет делать.
— Тебе не надо знать. Ты не бойся. Тебе покажут и скажут, а ты сделаешь. Зато скоро ты сможешь прочесть, что написано на вывесках, даже самыми маленькими буквами.
Манечка дёрнула плечиками, ей не хотелось читать эти мокрые вывески.
— А наша Рига и в дождик всё равно красивая, — сказала Катя.
— Красивая, — согласилась Валя.
Но Манечка только поёжилась и ничего не сказала.
В раздевалке было шумно. Открытые зонты заполнили всё пространство между вешалками, и из-под блестящих спиц на плитки пола натекали лужицы. Девочки кричали друг другу приветствия:
— Где ты была?
— Хорошо было?
Катя сперва отвела Валю и Манечку к их вешалкам, потом быстро повесила свой плащ и побежала к лестнице. Звенел первый звонок.
На лестничной площадке стояла начальница Глазиус в синем платье с высоким воротником, подпиравшим отвисшие щёки. Девочки поднимались по лестнице непрерывным потоком, на площадке, как одна, повёртывались, приседали перед начальницей и, снова повернувшись, шли в актовый зал на молитву. А начальница смотрела выпуклыми выцветшими глазами, морщась от детского гомона, и время от времени произносила чью-нибудь фамилию. Жертва останавливалась выслушать выговор.
— Почему у тебя волосы завиты?
— Они сами вьются, Ольга Юльяновна. Это от дождя. Я. . .
— Сейчас же пойди скажи своей классной даме, чтобы отвела тебя в умывальник, под кран.
— Ольга Юльяновна, они мокрые сильнее вьются.
— Прошу не рассуждать! Иди.
И снова уже другой девочке:
— Что это у тебя в ушах?
— Ничего нет, Ольга Юльяновна, я мыла. . .
— Я спрашиваю, что это у тебя в ушах? Что это за цыганские серьги? Прошу быть поскромнее. Иди!
— Лебедева!
У Кати сердце подпрыгнуло и провалилось в пятки.
— Лебедева, иди сюда. Ты что, не слышишь?
Катя подошла и на всякий случай ещё раз сделала реверанс.
— Почему у тебя юбка короткая? Ты что же — не видела картинку формы в канцелярии? Там написано, сколько вершков длина формы. На тебя неприлично смотреть. Скажи своей матери, чтобы выпустила рубец. Можешь идти.
Катя пошла. Рубец нельзя было выпустить. Его выпускали уже два раза и последний раз подшили коленкором. Неужели придётся шить новую форму, когда только что сделали форму Манечке? На будущий год — да. Тогда Катина форма пойдёт Вале. И Катя представила себе, как мама расстроится и будет говорить, что никаких денег не хватит и они текут, как вода.
Катя вошла в класс и хмуро поздоровалась с соседкой по парте — Лизой Ковалёвой.
— Не обращай внимания! — шепнула Лиза.  —  Она первый день всегда придирается, а завтра забудет. А форма ничего, приличная, носить можно.
— Конечно, — сказала Катя, и тут начался урок.
Как назло, первый урок был немецкий, а немецкий язык преподавала сама начальница Глазиус. Дверь класса открылась, и вошёл швейцар Пуринь. Он шёл, выпятив вперёд грудь мундира, и в вытянутых руках торжественно нёс скамеечку для ног. На скамеечке гарусом был вышит попугай и гирлянда незабудок.
Пуринь поставил скамеечку на пол, склонив голову набок, посмотрел на неё, подвинул по-другому и отступил. Девочки вскочили. Начальница вошла, села в кресло, поставила ноги на скамеечку. Пуринь удалился, неслышно прикрыл за собой дверь. Девочки сели.
— Девицы, — заговорила начальница. — Сегодня я не буду спрашивать урок, поскольку сегодня первый урок в этом году и новый урок ещё не был вам задан. Дайте мне ваши летние тетради, а потом мы немного побеседуем.
По очереди девочки вставали и подавали свои тетради, стараясь ступать медленней, чтобы время скорее прошло. Наконец все тетрадки были сданы.
— Мы будем беседовать о том, какое было ваше лучшее впечатление от летних каникул. Старайтесь отвечать кратко, но внятно. . . Селецкая!
— Моя мама и я ездили этим летом за границу, на курорт. Там было очень много приезжих. Мы каждый день гуляли по липовой аллее в парке. Все дамы и девочки были очень хорошо одеты. Один раз с нами по ошибке поздоровалась одна графиня. Всё.
— Садись. Ковалёва, отвечай!
Катя облегчённо вздохнула — пронесло мимо. Двух с одной парты не спросит. Лиза вскочила.
— Этим летом у моего старшего брата была своя парусная лодка. Он иногда брал меня с собой покататься на лодке. Один раз был очень сильный ветер, но мой брат не испугался, и поэтому мы благополучно вернулись домой к чаю.
— Хорошо! Сидякина! . . Сидякина, почему ты не отвечаешь, какое твоё самое большое впечатление от летних каникул?
— Браслетка.
— Что?
— Моё самое сильное впечатление от летних каникул — браслетка, которую мои родители подарили мне на день рождения.
— Довольно, Сидякина. У тебя нет никакой фантазии. Лебедева!
— Моё впечатление. . .
— Лебедева, говори громче. Ты не в гостях, а в классе. Надо, чтобы все слышали.
— Именины моей мамы по самой середине лета. Мы испекли очень много пирожков. Мы все их лепили, даже Миша помогал. Получился целый большой таз. Наша дачка была самая маленькая, дальше всех от моря, почти около деревни. Вечером мы в саду на всех деревьях и кустиках повесили фонарики и зажгли их. Вся листва была освещена. Это было красиво, как в сказке. Каждый листик был ясно виден. Даже из деревни пришли все бабы с детьми. Мы каждой гостье дали по пирожку.
— Деревенские бабы — гостьи! — воскликнула начальница Глазиус. — В первый раз в жизни слышу, чтобы таких гостей приглашали на дачу. Ты совершенно не обладаешь хорошими манерами, Лебедева. И рубец на твоей форме… Я принуждена буду сбавить тебе балл за поведение.
В перемену заплаканная Катя побежала посмотреть, как себя чувствует Манечка первый день в гимназии. Манечка чувствовала себя хорошо.
— Я съела весь хлеб с вареньем, который мама дала мне на завтрак, — сказала она. — Как ты думаешь, завтра тоже будет с вареньем? Только я устала и хочу домой.
— Ещё два урока, а потом уже домой, — сказала Катя. — Если ты очень устанешь, я дам тебе потом откусить от моего завтрака.

Глава 4
Чем дальше, тем Катины дела шли всё хуже и хуже. Можно было подумать, что какой-то жестокий морской вал подхватил её житейский кораблик и швыряет его об скалы и подводные рифы. На уроке русского языка учительница Клавдия Амвросиевна первой вызвала Катю и велела ей прочесть стихотворение Лермонтова «Парус». Это были любимые Катины стихи. Она смело вышла к доске и, теребя длинную ленту в косе, вдохновенно глядя в потолок, начала декламировать бессмертные строки.
Уже стихотворение подходило к концу, уже Клавдия Амвросиевна обмакнула ручку в чернильницу, чтобы поставить в журнале жирную пятёрку, уже девочки заёрзали на партах, гадая, кого вызовут следующей, но Катя, дочитав последнюю строчку, не остановилась. Громким и ровным голосом читала она все дальше и дальше о том, как из голубого морского тумана встаёт цветущий остров, и о дивном аромате нездешних цветов, несущемся по морю навстречу парусу, и о страшных водоворотах, ожидающих его у далёкого берега.
Класс замер. Учительница, всегда сухая и строгая, в недоумении улыбалась. Наконец Катя замолчала, и Клавдия Амвросиевна спросила:
— Чьи это стихи?
— Мои, — ответила Катя отчётливо и гордо.
— Вот как, — сказала Клавдия Амвросиевна. — Это, наверное, не единственные твои стихи? У тебя ещё есть?
— Да, — ответила Катя. Она сама не понимала, что за волна несла её, что она вдруг так, перед всем классом, выдала свою сокровенную тайну.
— Принеси мне как-нибудь твои стихи, — сказала Клавдия Амвросиевна. — Мне очень интересно прочесть их.
И Катя, не спросив разрешения, не сделав реверанс, бросилась к своей парте, вытащила толстую тетрадку, бегом вернулась к кафедре и подала тетрадь Клавдии Амвросиевне. Та протянула руку, и вдруг тетрадь раскрылась и из неё посыпалось множество звёздочек из папиросной бумаги. Их было так много, что казалось, пошёл снег. Тонкие и лёгкие, они разлетелись по всему классу, ложились на кафедру, на пол, забивались под парты. Вся красная, Катя ползала, подбирая их, и складывала за грудку передника. Девочки не смели без разрешения встать и, глубоко сочувствуя Катиной беде, только вскрикивали с мест:
— Вон ещё одна!
— Вот на ступеньке'! Вон в том углу!
И Катя всё ползала и подбирала. . .
Те звёздочки, которые упали на кафедру, Клавдия Амвросиевна подняла и положила в Катину тетрадь. Потом, бегло перелистав страницы, усмехнулась и заметила:
— Ты и Пушкина переделываешь?
Но Катя уже не в силах была говорить и объяснять, что она не переделывает, а просто придумывает, что было дальше, потому что она так любит эти стихи и ей жалко, когда они кончаются. Поэтому она только опустила голову, а Клавдия Амвросиевна положила тетрадку в классный журнал и придавила его локтем.
После урока классная дама подозвала Катю и сказала:
— Что с тобой происходит, Лебедева? Ты занимаешься совершенно не тем, чем следует.
— Как вы думаете, отдаст она мне мою тетрадку? — хриплым голосом спросила Катя. Глаза у неё были полны слёз, но она не смела вынуть носовой платок, чтобы девочки не заметили, что она плачет.
— Про учительницу не следует говорить «она», это невежливо,— строго поправила классная дама. — И выбрось свои глупости из головы. Ты бы лучше училась прилежнее, чтобы не получать тройки по математике. Пойди в умывальную и ополосни лицо.
В умывальной девочки окружили Катю и начали её утешать.
— Она обязательно отдаст, вот увидишь! Ты не думай, она тебе ещё пятёрку поставит за такие хорошие стихи.
Но другие возражали:
— За свои стихи пятёрок не ставят. Только за те, которые в хрестоматии.
Катя сидела на подоконнике и рыдала. Подоконник в умывальной был самое лучшее место для слёз - это всем было известно.

Глава 5
Самое неприятное было то, что Кате не хватало времени. Манечке очень нравилось в гимназии, и она с гордостью говорила:
— Нам сегодня по арифметике задали столбики. Катя, помоги!
Катя помогала:
— Сколько будет два плюс три?
— Девять.
— Манечка, не гадай, а подумай!
— Ну, значит, семь. Ой, смотри, какая муха по окну ползёт. А почему она не заснула? Ведь зимой мухи спят, правда?
По крайней мере час Катиного времени уходил на Манечкины столбики. . .
Валя готовила уроки сама. Она говорила:
— Миша, уходи отсюда и не мешай мне!
Она громким шёпотом по десять раз читала заданную страницу. Она так старалась, что все пальцы были у неё в чернилах, и, наконец, обязательно приходила к Кате:
— Проверь меня, пожалуйста!
Катя проверяла, а Валя требовала:
— Нет, ты мало проверила. Проверь ещё, пожалуйста!
Мама весь день была на службе, а вечером штопала и шила.
— Постельное бельё приходит в упадок, — жаловалась она, — я просто не справляюсь.
И Катя, заваленная студёными лавинами мадаполама, клала заплатки на простыни. Простыни всегда были мадаполамовые, а не полотняные, потому что полотно было дорого.
Наконец были ещё собственные Катины уроки, которые тоже надо было приготовить. Особенно алгебра и геометрия были что-то ужасное. Каждый раз приходилось читать весь учебник с самого начала и всё равно опять всё выскакивало из головы. Все эти иксы и а-бэ-цэ не имели никакого вида, какие-то неопределённые, но враждебные. Их просто нельзя было представить себе, и неравная борьба с ними тянулась по два часа.
Когда, уже ночью, Катя садилась рисовать, то думала только о том, чтобы не заснуть, сидя за столом, и не забыть погасить лампу. Но всё-таки каждую ночь она рисовала — перерисовывала хоть один цветок из своего гербария, и иногда ей вдруг казалось, что цветок выглядит почти как настоящий и не хватает только чего-то, какой-то пустячной чёрточки, чтобы он ожил. Но это казалось ей, конечно, только с вечера, а утром, снова взглянув на свой рисунок, она самой себе презрительно улыбалась и клала его в комод, на самое дно.
Так проходили дни, и однажды утром, выйдя на крыльцо, Катя увидела, что небо ярко-голубое и в нём нежатся малютки-облака, а трава на дворе покрыта сверкающим инеем и только кое-где тёмные пятнышки — след лапок бродившей здесь ночью кошки. А кустик акации блестел в солнечном сиянье ледяным кружевом, тысячами кристалликов, будто за ночь распустилось множество мельчайших цветочков и засыпали его звездной пылью.
Когда Катя вернулась из гимназии, всё это волшебство успело растаять, но ясно было, что зима началась и пора было подумать о коньках.
Отец сказал:
— Почему бы нам самим не сделать свой каток? Пустырь за нашим домом никому не нужен. Можно бы поговорить с Наташей Лисиной и другими детьми у нас во дворе. Залейте пустырь водой, она замёрзнет, и катайтесь вволю.
— Я сейчас пошлю телеграмму Наташе, — крикнула Валя и побежала в детскую. Здесь она достала листок бумаги и старательно написала:
«Дорогая Наташа! Как ты поживаешь? Зальём пустырь водой, она замёрзнет. Скажи всем детям во дворе, когда выйдешь играть. Я тоже скажу всем детям. Будем кататься вволю. Передай поклон папе и маме. Приходи скорей. Твоя Валя».
— Телеграмма очень длинная, — сказала Манечка, смотревшая ей через плечо. — Когда мама один раз посылала телеграмму дяде Лёше, она всё чёркала, чёркала. Она все лишние слова вычеркнула, потому что телеграмма должна быть короткая.
— Я не знаю, что тут можно вычеркнуть, — в раздумье ответила Валя. — Если не написать про поклоны, это будет невежливо. Ну ладно, я вычеркну про пустырь. Когда она придёт, я ей так всё расскажу.
Она сложила бумажку вчетверо, написала на ней: «Телеграмма», обвязала ниткой и полезла на подоконник.
На наружной стене дома, под самой форточкой была прибита большая катушка от ниток. Такая же была под форточкой у Наташи. На обе катушки была натянута толстая суровая нитка. Валя привязала телеграмму к этой нитке и начала её дёргать. Бумажка заскользила к Наташиному окну и остановилась у её катушки.
— Всё, — сказала Валя и слезла с подоконника. — Надеюсь, она скоро выглянет в окно и получит телеграмму.
... В воскресенье с утра все дети столпились у водопроводного крана во дворе. Под толстую струю подставляли одно ведро за другим, бежали за угол дома на пустырь и широким взмахом выплёскивали воду. Вода растекалась, и лёгкий морозец сразу схватывал её ледком. Скоро стало уже так скользко, что Наташа шлёпнулась и опрокинула полное ведро. Валя помогала ей подняться и сама упала руками в лужу и намочила варежки. Плачущую Наташу её мама увела домой. Наташа плакала не потому, что ушиблась — она и не ушиблась вовсе, а потому что у неё и шуба и гамаши — всё было мокрое и ей больше не разрешили носить воду.
Днём пригрело солнышко, и лёд немного подтаял, а к вечеру опять подморозило и можно было бы кататься, но было совсем темно. Тусклый свет уличного фонаря за углом не достигал сюда, а кругом пустыря стояли слепые задние стены домов, и не было в них ни одного окна.
Отец вышел, попробовал лёд ногой, сказал:
— Вполне можно было бы кататься, если бы не темнота, — и вдруг воскликнул: — А мы всё-таки откроем сегодня наш каток! Дети, кто хочет кататься, тащите огарки свечей. Это будет вроде платы за вход на открытие катка.
— А мне мама не даст огарка, — послышался жалобный голос из темноты.
— Ладно, приходи без огарка. Кому мамы не дают, приходите так. Катя, где у нас фонарики от маминых именин? И захвати бельевую верёвку!
На кол от остатков забора и на ржавый крюк в стене натянули верёвку. На неё повесили фонарики и засветили в них огарки. В красном, зелёном, оранжевом свете заплясали редкие мягкие снежинки, а по льду заскользили коньки, настоящие и самодельные. Иногда двое друзей делили пару коньков, каждому по одному. Миша кричал и требовал, чтобы его тоже пустили на каток, хотя ему ещё рано было кататься и давно пора спать. Отец попробовал выписать на льду вензель, но споткнулся о кочку и так подскочил, что просто невозможно было удержаться от смеха.
Катя летела на коньках, будто воздух нёс её. Она пересекала красные, зелёные, оранжевые лучи, она врезалась в голубоватый полусвет снежного вечера. Она летела, как звезда в небесной бездне, кружилась вокруг планет, красных, зелёных, оранжевых, кивала луне и стремительной кометой убегала от неё. Мохнатые снежинки носились вверх и вниз и будто это были не снежинки, а далёкие звёздочки, вдруг ставшие близкими. Снежинки падали на Катин воротник. У них был нежный, свежий, чуть слышный запах. Они кружились, скользили вперегонки с Катей, такие прекрасные и живые. Белые звёзды, белые цветы...



Продолжение следует...
Tags: *Гурьян, Мунц, книги 60-х гг. ХХ в., коллекция Музея
Subscribe

  • Чешские сказки

    Чешские сказки. Сост.Иржи Горак. Прага: Артия. 1974 (Суперобложка) Илл. Й.Лады Лада узнаваем и ненадоедаем. Его можно долго рассматривать.…

  • Юлиан Туфим (С. Михалков) " Чиви-чиви"

    Стихи Юлиана Тувима в переводе С.Михалкова." Чиви-чиви" Рисунки А.Каневского. Издание 1948 года. Эти стихи в детстве я очень любила. И до сих пор…

  • Сказок - три связки

    Эти книги пришли в дом в обратном порядке. Но я соблюду порядок выхода изданий. Странные чехи все же. Как они измеряют сказки - чурбачками,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 17 comments

  • Чешские сказки

    Чешские сказки. Сост.Иржи Горак. Прага: Артия. 1974 (Суперобложка) Илл. Й.Лады Лада узнаваем и ненадоедаем. Его можно долго рассматривать.…

  • Юлиан Туфим (С. Михалков) " Чиви-чиви"

    Стихи Юлиана Тувима в переводе С.Михалкова." Чиви-чиви" Рисунки А.Каневского. Издание 1948 года. Эти стихи в детстве я очень любила. И до сих пор…

  • Сказок - три связки

    Эти книги пришли в дом в обратном порядке. Но я соблюду порядок выхода изданий. Странные чехи все же. Как они измеряют сказки - чурбачками,…