tomtar (tomtar) wrote in kid_book_museum,
tomtar
tomtar
kid_book_museum

Category:

Окрестности "Хижины дяди Тома"

Недавний пост о раннесоветском издании "Хижины дяди Тома"напомнил мне о еще одном предмете старины. Дома у нас хранится ветхая подшивка журнала "Новь" за 1896 год. В одном из номеров есть очерк, посвященный Гарриет Бичер-Стоу. Это была дань памяти недавно скончавшейся писательнице "с полным сознанием сделанного ею добра". А заодно - напоминание о переиздании "Хижины дяди Тома", "примененном к детскому возрасту М.Л.Песковским (с 104 иллюстрациями и 14 отдельными картинами)", в знаменитой "Золотой библиотеке" Маврикия Осиповича Вольфа.

Новь_N19_1896_1 Новь_N19_1896_2


Старая пожелтевшая бумага не слишком отчетливо получается на фотографиях, поэтому позволю себе процитировать отрывок:

"Есть книги, никогда не стареющиеся, содержание которых не утрачивает интереса с течением времени, давность которых как бы даже увеличивает силу нравственного их влияния. К числу таких книг, весьма немногочисленных, принадлежит и "Хижина дяди Тома". <...>Во все времена она будет поучать человечество, что любить других, любить всех людей - первейший и высший долг человека, что этою именно любовью держится все человечество.
Издание Товарищества М.О.Вольф, СПб-М. 1903 <...>В течение первого же года роман этот разошелся в 350 000 экземпляров; затем выдержал тридцать пять изданий в одной Англии и был переведен на 20 иностранных языков... Имя автора романа сделалось популярным во всей Америке. В журнальных статьях и бесчисленных письмах, получаемых ею, восхваляли ее подвиг; но наряду с письмами, полными удивления, сочувствия и восторга, мистрисс Стоу получала также и письма, наполненные угрозами и оскорблениями. Однажды ей даже прислали отрезанные уши негра!..
Особенное негодование роман Бичер-Стоу вызвал среди рабовладельцев: в Америке они обвиняли писательницу в вымысле, прикрасах и преувеличении, будто бы заключающихся в этом произведении. Тогда она выпустила брошюру под названием "Ключ", где объяснила, что сюжет романа взят из действительной жизни и даже указала на живой оригинал, с которого взяла черты для своего "дяди Тома".
<...>Судьба "Хижины дяди Тома" в России очень интересна. Через год после появления романа в Америке у нас был переведен из него лишь небольшой отрывок, под названием "Дядя Том" ("Современник" 1853г., кн.5). Затем, с большими сокращениями, роман уже под своим заголовком, "Хижина дяди Тома" был напечатан как приложение к "Русскому Вестнику" (1857г., кн.12) и к "Современнику" (1858г., кн.1). Он появился накануне крестьянской реформы, а потому и произвел наиболее сильное впечатление на тогдашних русских читателей. После того роман Бичер-Стоу вышел у нас несколькими изданиями, как в полном виде, так и в обработке для юношества, с политипажами и иллюстрациями. "

("Новь. Иллюстрированный двухнедельный вестник современной жизни, политики, литературы, искусства и прикладных знаний" N19 1896г., СПб, Типография Товарищества М.О.Вольф; автор не указан. )



До революции "Хижина дяди Тома" издавалась с завидной регулярностью. Едва ли не ежегодно появлялись переиздания романа, в самых разных издательствах, что говорит об устойчивой популярности книги у тогдашнего русского читателя.

Издание В.И.Губинского, СПб 1907 Издание Вятского Товарищества, 1908 Изд. Товарищества И. Д. Сытина, М. 1910

Торговый дом Е.Коновалова, М. 1910 Изд-во Посредника, М. 1914 Издание И.Кнебель, М. 1916


Сокращенный пер. с англ. Н. и М.Чуковских. Под ред. К.Чуковского. Рис. В.Бехтеева, М.-Л. Детиздат 1941 В советское время она тоже не была "сброшена с корабля современности": нравственный посыл книги оказался универсальным. Слегка отцензурированный, очищенный от нежелательных религиозных мотивов, роман об ужасах рабовладения довольно органично вписался в концепцию воспитания юных граждан Страны Советов.

Книге Бичер-Стоу, мне кажется, обязано и появление ряда детских повестей с героями-неграми, страдающими и бунтующими.

Повесть Николая Шундика "На севере дальнем" - самая экзотичная по антуражу: мальчик-чукча Чочой с риском для жизни бежит с Аляски на Чукотку – "Счастливый Берег", родину своих родителей, которые были насильственно угнаны на Аляску в годы, когда на Чукотке хозяйничали американские купцы. Бежит, настрадавшись от беспросветной нужды и издевательств по ту сторону Берингова пролива, потеряв лучшего друга - негритенка Тома, растерзанного куклусклановцами. В общем, полный набор пропагандистских штампов времен "холодной войны".

Кроткий маленький Том из книги Н.Шундика - прямой наследник героя Бичер-Стоу. А вот персонажи повестей Н.Кальмы не склонны к смиренному всепрощению, они сражаются против рабства вместе с Джоном Брауном ("Черная Салли") или против бытового расизма "одноэтажной Америки" вместе с детьми городской бедноты ("Дети Горчичного рая").

Н.Шундик_На севере дальнем  Н.Кальма _Черная Салли  Н.Кальма_Дети Горчичного рая


В сущности, все это неплохие приключенческие книжки (помнится, в нашей детской библиотеке они были зачитаны до полураспада), но перегруженность идеологическими стереотипами делает их сейчас совершенно неудобочитаемыми.

А вот эти две книги, думаю, могут найти своего читателя: трогательный Максимка и простодушный Пепс ничуть не потеряли своего обаяния со сменой эпох. Это не политические манифесты, а просто хорошие книги о доброте, благородстве и верности.

К.Станюкович_Максимка И.Василенко_Артемка



Илл.В.Бехтеева Возвращаясь к книге самой Гарриет Бичер-Стоу, вспомним знакомые, наверное, каждому советскому ребенку стихи Сергея Михалкова о случае на спектакле «Хижина дяди Тома».
На сцене шел аукцион:
Детей с отцами разлучали.
И звон оков, и плач, и стон
Со всех сторон в толпе звучали.

Плантатор лезет негру в рот -
Он пересчитывает зубы.
Так покупают только скот,
Его ощупывая грубо,

"Кто больше?.. Продан!.. Чей черед?
Эй, черный! Встать! Ты здесь не дома!"
Шатаясь, Том шагнул вперед.
Друзья! Купите дядю Тома!

"А ну, за этого раба
Кто больше долларов предложит?"
Том! В чьих руках твоя судьба?
Кто заплатить за выкуп сможет?

"Кто больше?"- "Больше денег нет!"
"Кто больше?"- "Вот еще монету!"
"Кто больше?"- "Вот еще браслет!
Еще возьмите брошку эту!"

"Кто купит негра? Кто богат?"-
Плантатор набивает цену.
И гневно зрители глядят
Из темноты на эту сцену.

"Кто больше?.. Раз!.. Кто больше?.. Два!.."
И вдруг из зрительного зала,
Шепча какие-то слова,
На сцену девочка вбежала.

Все расступились перед ней.
Чуть не упал торгаш со стула,
Когда девчушка пять рублей
Ему, волнуясь, протянула.

Она молчала и ждала,
И это та была минута,
Когда в порыве против Зла
Добро сильнее, чем валюта!

И воцарилась тишина,
Согретая дыханьем зала,
И вся Советская страна
За этой девочкой стояла...

Да, в них прямолинейность плакатной агитки. Но есть и подкупающая естественность душевного порыва, наивного, но искреннего, когда невозможно равнодушно смотреть, как унижают человека. Подзаголовок утверждает, что это быль. Могло ли это случится на самом деле? Легко. "Маленькая женщина, развязавшая большую войну" добивалась у своего читателя сильного эмоционального отклика. Пусть не всегда столь патетичного, но оттого не менее непосредственного - перечитайте трогательную и такую узнаваемую главу "Хорошие и плохие концы книг" из осеевской "Динки":

   "Один раз, когда она была еще маленькой, Марина принесла из библиотеки «Хижину дяди Тома» и читала ее детям. Все плакали. Динка тоже плакала. Сначала тихо, а потом, когда умерла Ева, она вскочила, затопала ногами и хотела разорвать книгу. Алина и Мышка изо всех сил пытались успокоить ее, мать гладила ее по голове и говорила, что всем жалко добрую девочку Еву и все плачут над ней, горе часто выражается слезами, но зачем же так злиться и рвать книгу? Чем виновата сама книга?
   Динку с трудом уложили спать в тот вечер и по секрету от нее договорились завтра, во время чтения, отправить ее с Линой на прогулку. Но вышло иначе. Утром Динка забралась к матери в комнату, вытащила оттуда злополучную книгу и убежала с ней в дальний угол двора. Там она бросила книгу на землю и, топча ее ногами, в ярости кричала:
   «Вот тебе! Вот тебе за Еву!»
   Арсеньевы жили тогда в городе, и на дворе было много детей. Дочка дворника, Машутка, в ужасе бросилась в дом:
   «Тетенька! Динка книжку бьет! Ужасти, как она ее треплет!»
   Матери дома не было. Катя и Лина выбежали во двор. Книга с растерзанными страницами валялась на земле, а Динка, низко опустив голову, сидела с ней рядом. Вокруг, молчаливые и испуганные, стояли ребятишки со двора. Катя молча собрала разбросанные страницы и крепко взяла Динку за руку:
   «Пойдем!»
   Но Динка не шевельнулась. Тогда Лина, онемевшая от удивления, вдруг пришла в себя и разразилась громкими упреками:
   «Да что же это ты содеяла здесь, страмница эдакая, а? Ведь книга-то не своя, а на время даденная! Это какие же деньги матери теперь платить за такую книжищу, а? Ох, ты ж бессовестное дитё! Нет, чтобы какую махонькую книжонку взять, дак она эдакую библию, прости господи, стащила!»
   «Пойдем!» — сердито повторила тетка и дернула Динку за руку.
   Маленькая детская рука беззащитно натянулась, но Динка не встала. Жалкая фигурка ее не выражала никаких желаний, не было в ней и сопротивления.
   «Ах ты Мазепа, Мазепа…» — укоряла Лина.
   Из кучки ребят выдвинулся слюнявый Егорка и, вынув изо рта пальцы, важно пояснил:
   «Она тую книгу ногами топтала».
   Машутка, подскочив сзади, дала ему крепкий подзатыльник:
   «А ты молчи, черт!»
   «Пойдем домой, Дина!» — уже мягче сказала Катя. Девочка подняла голову и посмотрела на нее пустыми, словно выцветшими глазами, потом повернула голову к Лине. Липа не вынесла ее взгляда:
   «Крохотка ты моя! Ведь сама не своя стала! Иди ко мне, дитятко ты мое выхоженное!»
   Лина схватила девочку на руки и, вытирая своим передником грязные щеки Динки, быстрыми шагами пошла с ней к дому.
   «Да провались она пропадом, книга эта самая! Своими деньгами не поскуплюсь, а мытарить ребенка не дам! Бумага — она и есть бумага, а дитё напугать недолго, — бормотала она на ходу, чувствуя себя единственной защитницей Динки. Теплые руки девочки, доверчиво обнимавшие ее шею, усиливали это материнское чувство. — Таскают в дом всякую баламутку, а ребенок отвечай! — ворчала Лина и, прижимая к себе девочку, переходила на тихое воркованье. Глазочек ты мой синенький, былиночка моя! Да мы их всех с энтой книгой!.
   Не бойся, не бойся! А Лина сейчас кисельку сладенького дасть! Хошь кисельку-то?»
   «Не-ет», — капризно тянула Динка.
   «А чего хошь? Изюмцу коль дам?»
   «Я спать хочу. У меня голова болит…» — заплакала Динка.
   Тетка шла сзади, вглядываясь в лежащую на плече Лины знакомую вихрастую голову Динки, и на душе у нее было тревожно. Она понимала, что поступок с книгой — это не обычный каприз и не баловство.
   «Это такой характер, упрямый, настойчивый… Вот разозлилась на книгу и порвала ее! Ну что я могу сделать? Наказать? Но она и так наказана — ревет, и голова у нее болит», — думала Катя, испуганная и озадаченная поступком Динки.
   «Уложи ее спать», — сказала она Лине, так и не решив, как надо поступить с провинившейся девочкой.
   Динка охотно легла в постель и заснула крепким сном здорового ребенка. Но, по мере того как она спала, в Кате росло раздражение:
   «Безобразие! Устроила такую пакость и спит как ни в чем не бывало!»
   Сестру она встретила выговором:
   «Не знаю, о чем ты думаешь, Марина, таская из библиотеки эти книги! Можно потерять голову с твоими ангелочками!
   Вот, полюбуйся!» — Она бросила на стол разбухшую и растрепанную книгу.
   Вечером, когда дети заснули, сестры допоздна обсуждали этот случай.
   «Да, я, кажется, сделала большую глупость… Она еще слишком мала для такой грустной книги», — каялась мать.
   «Но зачем же вообще читать такие книги, даже и старшим детям? Зачем это нужно, чтоб они сидели перед тобой и плакали? Почему не читать им сказки, какие-нибудь веселые стихи, наконец…» — волновалась младшая сестра.
   «Подожди… Я читаю и сказки и стихи, — нетерпеливо прервала ее Марина. Но этого мало. Они должны знать, что в жизни бывает много горя и несправедливостей. И если они плачут, так что хорошие слезы. Значит, они понимают, жалеют, они будут бороться против этих несправедливостей Я же воспитываю их, Катя, на этих книгах!»
   «Воспитываешь? — Катя насмешливо улыбнулась и подвинула к сестре растрепанную книгу. — Вот, пожалуйста, наглядный результат твоего воспитания!»
   «Ну, это Динка… — улыбнулась Марина. — Она еще мала». «Мала? Ну, знаешь… Будь это мой ребенок, так я бы как взяла ремень да вздула ее один раз…»
   Щеки Марины вспыхивают ярким румянцем. «Конечно, тебе, видно, кажется идеалом воспитания плетка нашей мачехи, — горько напоминает сестра, — а я вот даже кричать на ребенка не могу, я не могу и не хочу видеть испуганные лица, я не хочу, чтобы меня боялись! Они должны бояться не меня, а своих поступков, которые могут оттолкнуть меня от них… И зачем ты врешь. Катя, что ты будешь бить своего ребенка? Ты и пальцем не тронешь его, потому что тебе всю жизнь помнятся мачехины побои. Нет! Ты не будешь бить, но ты вырастишь его таким эгоистом, Катя…»
   «Ну конечно, я выращу эгоистов, а ты замечательных людей! Ну, не будем спорить! Давай лучше подумаем о Дине… Что это за поступок, по-твоему? Озорство, шалость, просто желание побезобразничать?»
   Катя выжидающе смотрит на сестру. Марина задумчиво качает головой:
   «Нет, Катя, это не шалость. Это отчаяние! Динка еще не умеет владеть своими чувствами. Она не хочет примириться со смертью Евы! Она протестует, кричит, топает ногами, но Ева все-таки умирает! И Динка набрасывается на книгу. Она считает ее виновной в этом плохом конце…» — медленно, словно думая вслух, разбирает поступок Динки мать.
   Но Катя не верит. Она считает сестру безнадежной фантазеркой.
   «Ну предположим, — говорит она. — Но в этом «отчаянии» Динка порвала книгу. Так, может, все-таки надо наказать ее?»
   «Да она сама себя накажет. Я объясню ей, что она не умеет слушать, кричит, рвет книги — значит, ее нельзя пускать на чтения. Вот и все! Она прекрасно поймет…»
   «Значит, она на твоих чтениях больше не будет?» — настойчиво переспросила Катя.
   «Пока не будет». «Как это «пока»?»
   «Ну, пока не научится владеть собой», — спокойно пояснила старшая сестра.
   «Ну, посмотрим! В общем, я думаю, это ненадолго, она найдет какой-нибудь выход…» — насмешливо улыбнулась Катя.
   На другой день Марина объяснила Динке, почему она не должна больше приходить на чтения. Беседа была тихая, спокойная; растрепанная книга лежала тут же, и Динка помогала матери собирать и подклеивать страницы.
   «А теперь иди, — сказала ей мать, когда страницы были подобраны. — Мы будем читать».
   Динка ушла, но потом вернулась и стала около двери. Она не рвалась в комнату, не просила, не плакала. Но с тех пор как только Алина и Мышка усаживались около матери, Динка усаживалась за дверью и, приоткрыв щелочку, жадно ловила мамин голос.
   Когда в комнате раздавался смех, она тоже тихонько смеялась, а когда Мышка начинала шмыгать носом, девочка отходила подальше. Потом снова возвращалась и, приоткрыв щелку, испытующе смотрела на лица. Иногда, забывшись, она просовывала в дверь свою лохматую голову и, стоя в таком неудобном положении, слушала.
   «Мама, она мешает!» — недовольно говорила Алина. «Пустим ее», — просила Мышка. «Рано еще», — вздыхала мать.
   Один раз мать читала очень грустную повесть о мальчике, которого отдали из приюта в деревню к очень злой женщине. Динка сидела на порожке и слушала. Она сидела тихо, размазывая на щеках слезы, и только в самых грустных местах повести молча ударяла себя кулачком в грудь.
   «Пустим ее…» — как всегда, попросила Мышка.
   «Попробуем… Диночка, ты уже научилась хорошо слушать?» — опросила мама.
   «Научилась, — серьезно ответила Динка. — Но только мне лучше сидеть на порожке, потому что я иногда ухожу за дверь и что-нибудь меняю». «Как это?» удивилась мать.
   «Ну, просто я сама все меняю… Плохие у меня сразу умирают, а хорошие ходят гулять и все самое вкусное едят, и я там с ними… мед-пиво пью, по усам течет», — задумчиво сказала Динка.
   «Но ведь ты плакала сейчас, — напомнила мать. Она была совершенно озадачена тем «выходом», который нашла для себя Динка. — Почему же ты плакала?»
   Динка вздохнула:
   «Я не успела переменить, он уже умер».
   Видимо, придуманные ею самой «хорошие концы» все же не удовлетворяли ее, она предпочитала, чтобы это сделал сам автор книги, и, если бывало, что все кончалось хорошо, она хватала у матери книжку и, прыгая с ней по комнате, кричала:
   «Мед-пиво пьем! Мед-пиво пьем!»
   С тех пор как только Динка во время чтения, поднималась и уходила за дверь, Мышка тихо говорила:
   «Пошла уже… варить мед-пиво…»"


Знакомо, правда? "...Убить врага из пистолета, Догнать, спасти, прижать к груди..." Это другое, но с похожим детским нежеланием, неготовностью мириться с несправедливостью.

А взрослому, более рассудочному читателю, возможно, интересно будет полное издание романа Бичер-Стоу, появившееся после долгого перерыва без цензурных сокращений и под оригинальным названием "Хижина дяди Тома, или Жизнь среди униженных". Интересную статью об истории "романа-проповеди" можно посмотреть здесь.


Topsy, from Uncle Tom's Cabin. Courier Litho.Co, 1899
Tags: *Б (писатели), *Кальма, *Ш (писатели), детская литература США, о писателях
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments