shaltay0boltay (shaltay0boltay) wrote in kid_book_museum,
shaltay0boltay
shaltay0boltay
kid_book_museum

Categories:

УСТИНОВ: ЛИРИЧЕСКИЙ МОНОЛОГ

Не могла не утащить, чтобы разместить в "Музее", прекрасный пост о талантливейшем художнике, добрейшем, приятнейшем в общении человеке - Николае Александровиче Устинове.

_____________________

Оригинал взят у geneura в УСТИНОВ: ЛИРИЧЕСКИЙ МОНОЛОГ
(отрывки из будущей книги)
Фото Александры Кириллиной

Я не москвич, я лимитчик во втором поколении. Мои родители были московские студенты, потом аспиранты – архитектор-папа из Горького и химик-мама из Рязани. Они познакомились в общежитии на Соколе, потом снимали углы, где первым условием было: чтобы без детей! Мама уехала к своим родителям в Рязань, где в 1937 году появился на свет я. Год она побыла со мной, потом уехала в Москву доучиваться, оставив меня на попечении дедушки и бабушки. … Папа с мамой приезжали, когда могли. Папа рисовал; глядя на него, стал пачкать бумагу и я. Он ещё акварелью писал портрет тестя — тот сидит на диване, нога на ногу в сияющих сапогах — дедушка преподавал математику в пехотной школе и носил полувоенный костюм. Кстати, уже после войны, когда я побывал в Сормове, у «папиных» дедушки и бабушки, там висели и их портреты папиной работы, тоже акварелью и тоже на хорошем профессиональном уровне. А из моих произведений этого времени сохранилась некая каракуля, произведённая зажатым в детском кулаке карандашом, и рукой папы подписано, что это такое: «Гусь открыл рот, и виден язычок». Это с моих слов...
Когда карандаш стал больше меня слушаться, я всё пытался вождей нарисовать — Сталина с усами, Ворошилова в портупее. Как я любил вождей! Как предмет изображения, конечно... Когда наступали революционные праздники, я в восторге врывался в комнату, крича: «Бабуся, вождей повесили!» Я обожал демонстрации — ухают литавры, трубят трубы, движется толпа, много всего несут — лозунги всякие, ещё какую-то красоту на палках, флаги, и опять же портреты вождей. Очень много красного цвета, ощущения праздника! (Впоследствии, попав в деревню, я всё спрашивал, бывает ли там демонстрация. Очень хотелось! Это в декабре 41-го года!)…
Помню начало войны – одуряющий запах ромашки, гудение трансформаторной будки, озабоченные лица взрослых. Было воскресенье, мы собирались гулять с дедушкой; не пошли, я не понимал, почему. В воздухе повисла тревога, я это чувствовал, чувствовал, что что-то не так… Отец приезжал на майские праздники 41-го года, а летом он ушёл на фронт. Из-под Риги он отступал до Москвы. Он был артиллерист, капитан. Воевал всю войну, а потом ещё и с Японией, в Маньчжурии. Осенью приехала мама - её НИИ уехал в эвакуацию. Рязань бомбили – окружая Москву, немцы подошли к Рязани на двадцать четыре километра.
Бомбоубежище я помню – тесно, скопление хмурых людей, какой-то мальчик кормит печеньем собаку… Было решено, что мама заберёт меня и поедет в деревню, где жил Иван Мефодьич – восьмидесятилетний отец дедушки, дедушка мамы и, стало быть, мой прадедушка.
Деревня, вернее, село с двухэтажной кирпичной школой, церковью, превращённой, естественно, в зерновой склад, называлось Летники – это юго-восточная, степная часть Рязанской области. Лес в километре, лиственный, не лес, а щётки какие-то. … Видите ли, когда идёшь, например, по ярославской деревне – это деревянные дома под драночными крышами, заборы из еловых жёрдочек. Сразу видно: кругом лес, много леса, и валёжник на топливо в избытке. А в нашей южной Рязанщине леса, в общем, нет, - так, лоскуточки какие-то.

А какие названия у деревенских улиц! Срединная, Журавка, Выдерга, Царёвщина, Поповщина, Выселки… Выговор у жителей – южнорусский, с мягким украинским «г» (жёсткое московское «г» беспощадно высмеивается), со смягчением окончаний – придёть, будеть, текёть. И «когтики» вместо ногтей, «гребовать» вместо брезговать, и так далее…

Немцев от Рязани отогнали, но затемнение нужно было соблюдать. Темно, страшно, мама долго не возвращается, я хныкаю и пристаю к деду. Что война, что там убивают – это для меня абстрактно, а вот что в затемнённую, замёрзшую деревню по ночам забегают волки, вон у Дёмкиных собаку утащили – это рядом; я реву от страха за маму, а дед с печки меня уговаривает: «Спи, глупой!» Моему прадедушке Ивану Мефодьичу было за восемьдесят; несколько лет назад он овдовел, жил один, но был ещё крепок, мужскую крестьянскую работу выполнял; у него был огород, была коза, а ещё он ловил рыбу и подкармливал нас с мамой. Рыбу он добывал вёршами и нерётами. И то и другое – это снасть по принципу чернильницы-непроливайки: внутрь рыба заходит, а обратно не может. Вёрша из прутьев, а нерёта из сетки, натянутой на каркас. Я его сопровождал, особенно летом.
Речка у нас – Пар′а: её то можно вброд перейти, то в ней омут, где дна не достанешь. Разные её места носят разные живописные названия: Первый Отруб! Второй Отруб! Зотово (по рассказам, там утопился от несчастной любви солдат Зот (Изот!) Алешенское! Коровье! Но мне больше всех нравится это: Где Кондрашин Жеребец Ухаживался (тонул, то есть). Место и вправду страшноватое – глинистые кручи с обеих сторон, нипочём не выберешься, если не догадаешься отплыть подальше. Есть заросшие лозняком спуски, есть песчаные отмели, есть каменистые перекаты. Вот на этих перекатах ставил Иван Мефодьич сомовые кошёлки (те же вёрши из прутьев, только больше), жерлом против течения. Одно такое место он, по-видимому, считал неперспективным и, идя проверять свои кошёлки, не взял мешка. А попались – два здоровенных сома! Как их взять – сом слизистый, склизкий, в руках не удержишь! Но гениальный дед нашёл выход. У него были специальные холщовые подштанники, он их надевал, заходя в воду, чтобы не порезаться об острую траву-лещугу. В каждую штанину он заправил по сому и подвязал снизу тесёмками; усатые морды торчали сверху. Этот хомут он водрузил на шею, и мы с торжеством вступили в село. Вслед бежали мальчишки и кричали: - «Дед Иван сомов поймал!» А я прямо купался в лучах дедушкиной славы! Как будто колокола звонят!...

Во время войны я ни разу не ходил в лес за грибами. Это далеко, и мама, уходя туда с другими женщинами, не брала меня, справедливо полагая, что я буду ныть. Она уходила, а я беспрестанно дёргал дедушку Ивана Мефодьича – где мама? - и то и дело принимался выть. Дед говорил: «молчи, глупой!». Лес был не наш, а другой, там были грибы. Мама приносила и мухоморов тоже; их резали кусками и оставляли на тарелке – так травили мух. Такого количества грибов, как под Переславлем-Залесским, нигде нет… (Но это мы забегаем вперед). Не полюбил я их в Летниках.

Меня сельские дети приняли далеко не сразу – я по-другому разговаривал, я не знал многих вещей, которые они усвоили с молоком матери. Чужаков не любят! Шутки надо мной были довольно жестоки – в пять лет меня напугали раком, которого хотели посадить ко мне на грудь. Я жутко завизжал, чем вызвал громкий и злой смех. Правда, несколько лет спустя, когда эту шутку хотели повторить, я дал раку вцепиться в мою кожу и повисеть на ней… Шутки прекратились, но гадливый ужас испытываю я до сих пор, и даже с пивом… нет, нет, простите. …

Или вот ещё что: была у меня книжка Чуковского «Доктор Айболит» с рисунками Е. Сафоновой, так там на одной картинке нарисованы перевоспитанные Айболитом пираты, которые сажают деревья. Моя шкодливая рука населила этот сюжет членами Политбюро, которые тоже сажают деревья, а на переднем плане стоит босиком дедушка Калинин с саженцем на плече, а остальные копают – работают. … Какие книжки! «Золотой ключик» Толстого, «Рассказы о животных» Чарушина с его же картинками или старинный том со старинной орфографией – «Индейския сказки» - с ума сойти! «Приключения Тома Сойера», «Приключения Мюнхгаузена»!...»


Tags: Устинов, о художниках
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments