donna_benta (donna_benta) wrote in kid_book_museum,
donna_benta
donna_benta
kid_book_museum

Categories:

Негасимый свет: Юрий Яковлев о Якове Тайце

Писателя Якова Тайца знаю с детства по тоненькой книжке  "Коньки" из серии "Читаем сами". Сейчас полистала несколько рассказов: историю о девочке Томе, что получила в подарок "снегурки" и не смогла на них кататься (как эта девочка напомнила мне себя!) и историю о летних тапочках, что однажды важно проехались  на эскалаторе без своей хозяйки. И вспомнились, вспомнились эти трогательные тапочки! Как будто не прошло после первого чтения много-много лет.
Яков Тайц умер еще в 1957-м году. Но его книги продолжали выходить в свет. А в 1970-м году в журнале "Детская литература" была опубликована  статья Юрия Яковлева о давно ушедшем друге-писателе. Статья удивительно светлая и добрая, не о каждом человеке можно сказать такими словами: "Его спасал сердечный кругозор. Его выручали удачи друзей".

Послушаем Юрия Яковлева:

"Я закрываю глаза и передо мной возникает мой старый друг — Яков Моисеевич Тайц. Он возникает не в памяти, а входит в комнату неловкой, тяжелой походкой человека, который, дожив до преклонного возраста, так и не научился быть взрослым.



На крупном мясистом носу сидят очки. Они кажутся непременной частью его лица. Они придают лицу лучистость и обаяние. Когда он снимает очки, лицо становится неестественным. Что-то пропадает. Кажется, он сразу перестает видеть что-то очень существенное. Перестает видеть и перестает излучать.
Руки у него крепкие и грубые. Короткие пальцы созданы, чтобы держать зубило и молоток. И трудно представить себе, что эти руки умеют обращаться с тоненьким хрупким перышком. Они и в самом деле относятся к перу так бережно, словно боятся повредить его. Зато когда он начинает печатать на машинке, пальцы дают себе волю. Они беспощадно стучат по клавишам. Машинка гремит и дрожит. Кажется, после каждого удара должна появляться не маленькая буква, а вылетать отштампованная железная деталь. Одет он, как всегда, небрежно. Его невозможно представить себе «одетым с иголочки». Костюм всегда мешковат. Может быть, он просто создан не для элегантных костюмов, а для простой рабочей одежды.
Когда его хвалят, он застенчиво улыбается. Отмахивается рукой и говорит:
— Перестаньте!
Когда кто-то скандалит, он морщится, как от боли. Сам он не умеет кричать и скандалить. Когда ему приходится повышать голос, он делает это очень неумело, словно берется не за свое дело.


В моем друге душа художника сочетается с душой рабочего. Он всю жизнь искал поэзию на земле, а не на небе.
Когда-то очень давно, еще в детстве, он решил стать художником. Это случилось потому, что ему понравилась работа художников. Ящик с красками, запах скипидара, кисти, похожие на инструменты, мольберт, похожий на станок. Потом он так же полюбил белую писчую бумагу, отточенные карандаши, перо и чернила.
Он радовался белому, свежему листу бумаги. Она поглощала его своей целомудренной первозданностью. Он начинал себя чувствовать богом в день сотворения мира. Ты можешь строить горы и разливать моря. Убивать и миловать. Но труд твой тяжелый, человеческий, а может быть, потяжелее человеческого!
Писателем он стал в армии. Он служил на Дальнем Востоке. На границе. В тревожной армейской обстановке не очень-то развернешь свои холсты. А в строгом списке боевой выкладки не предусмотрены краски, кисти и мольберты. Зато для карандаша и сложенной вдвое тетрадки место всегда найдется.
Он не изменил своей душе. Он перешел от живописи к литературе, как рабочий переходит от одного станка к другому, оставаясь самим собой.
Он прошел свои жизненные университеты. Живописец — он писал вывески и портреты лавочников, писатель — он писал репортерские заметки и казенные бумаги. Он умел зарабатывать хлеб руками. Задолго до гонораров он получал получку. Иногда ему платили за труд хлебом и салом. Однажды один сапожник рассчитался с ним хромовыми заготовками. Мой друг не знал, что с ними делать. Он понес их на Трубный рынок, в «трубу», но у него не хватило силы побороть свою натуру. Заготовки он так и не продал. Даже не вынул из кармана.
Душа рабочего уживалась в нём   с   душой    художника, а грусть уживалась с юмором. Он брал в руки перо и писал стихи:

   Моя дорогая
   Не блещет красою,
   Задорным румянцем,
   Очей синевою.
   Ни пышным убором,
   Ни прелестью стана.
   Невзрачное платье
   На ней постоянно.
   Невзрачное платье
   Мышиного цвета
   Надела и носит
   От лета до лета.
   Собой неказиста.
   Лицом некрасива.
   И все же дурнушку
   Люблю я ревниво.
   Я с милой одежды
   Срываю несмело,
   Чтоб видеть скорее
   Желанное тело.
   Чтоб видеть и трогать,
   Чтоб нежно ласкаясь,
   Приникнуть губами
   К нему, обжигаясь.
   Точнее — зубами ,
   К единственной в мире,
   К тебе, дорогая,
   Картошка в мундире.


Он был маленьким солнцем, и у него была своя солнечная система. Это были мы — его друзья, которые вращались вокруг него, как планеты. И как бы далеко не отклонялись наши орбиты, они все равно возвращались к нему. Мы приходили к нему побитые жизнью, разочарованные, холодные. И солнце отогревало наши окоченевшие бока. И мы спешили дальше.
Он грелся теплом друзей и после возвращал им тепло сторицей. Он был аккумулятором дружбы и нежности. Он был маленьким клубом интересных встреч. Он был огоньком, на который слетаются сердца.
Спутники солнца всегда моложе самого солнца. И большинство его друзей были моложе его лет на пятнадцать — двадцать. Он учил молодых молодости. Он никогда не подчеркивал свой возраст. За него это делали болезни, и он страшно сердился на них. Он был очень в плохих отношениях со своими болезнями. Он не баловал их вниманием, не ухаживал за ними, не задабривал их, и они мстили ему.
И отомстили.
Он не был идеалистом. И при этом смотрел на жизнь очень оптимистично. Он искал в существующей жизни месторождения хорошего. Он искал хорошее с терпеливостью старателя. И к итогу пришел с горстью чистого золота. Он рассыпал это золото между строчек книги  своей жизни. Эту книгу он действительно писал всю жизнь. Она называется «Негасимый свет».
Когда у него не было очага, он грелся у очагов своих дру¬зей. Когда у него не было любви, он грелся теплом любви своих друзей. Он умел сопереживать, сорадоваться, солюбить.
Его жизнь была неустроенной. И он бы погиб, если бы жил только своим маленьким личным мирком. Его спасал сердечный кругозор. Его выручали удачи друзей.
Друзья не делали ему никаких скидок на неустроенность, на возраст, на состояние здоровья. Но когда на морозе у него начинали неметь больные ноги, мы согревали их в парадном своими руками. Мы не были к нему жалостливыми, и за это он любил нас.
Он не был сентиментальным и не умел умиляться, но он умел любить. Он любил камни Серебряного переулка и арбатские витрины, море и облака, товарищей и женщин. Он не был шумным жизнелюбом. Он бил жизнь про себя. И эта любовь светилась изнутри. И этот свет был виден только друзьям.
И еще детям.
Он был детским писателем. А этому искусству нельзя научиться ни в каких академиях, его нельзя высидеть на стуле. Человек, пишущий для детей,— это не детский писатель. Детский   писатель  должен обладать удивительным даром разговаривать с детьми на их детском языке. Те, кто разговаривает с детьми по словарям и подстрочникам, — тот не детский писатель.
Он был детским. Он сумел сохранить большой кристалл собственного детства, и этот кристалл не помутнел и не обломал своих граней о долгую неровную жизнь.
Он не врал детям. И не говорил им непонятных вещей. Он не делал вид — он жил их жизнью. Он улыбался детям и сердился на них, у него были с ними жизненные, а не театральные отношения.
Он делился с людьми всем, что имел, и учил их тому, что умел. У него было свое особенное восприятие языка. Он любил язык ясный и добротный. Язык был его материалом, и он делал из этого добротного материала удивительные вещи. Он дарил друзьям свои секреты обращения с языком. Он не говорил им: «Делай, как я!» Он внушал им любование чистым словом, умение повернуть слово такой гранью, когда бы оно засветилось невиданным светом. Это было его искусство.
Его дом был всегда полон народу. Но это не был проходной дом. Люди попадали сюда с отбором. С мандатом единомысления. Иногда туда просачивались безбилетники. Но на его корабле их начинала мучить морская болезнь, и они сходили на первой же пристани.
Мне трудно говорить о нем в прошедшем времени. Я не признал его ухода. Для меня он находится в отъезде, в командировке. И в любую минуту может зазвонить телефон, и его голос с мягкой картавинкой назовет меня по имени.
Мы просто давно не виделись. И сквозь время на меня смотрят два внимательных, родных глаза. Они смотрят в круглые стекла очков. И кажется от этого задумчивого взгляда мир становится мудрее и ласковей".

Детская литература. - 1970. - № 12. - С.49-51.


В нашей музейной коллекции пока только две книги Якова Тайца - сказка "Дед Мороз" и книжка для малышей "Кубик на кубик", которая появилась вчера благодаря Марине shaltay0boltay.  
Но мне кажется, что открывая порой его добрые книги, мы не даем угаснуть тому свету,  что ощущали в его произведениях читатели нескольких  поколений.
Tags: *Тайц, журнал "Детская литература", о писателях
Subscribe

  • " Чуть правее наклон — упадёт, пропадёт! " ...

    ... " Но… спокойно — ему остаётся пройти всего две четверти пути. " - потому как половина уже и пройдена :) Ушел в печать…

  • СМЕРТЬ КОМИССАРА ХАРЧЕНКО

    Одна из важных рубрик сообщества "Музей детской книги" называется "По следам старых постов". Мы не раз получали отклики потомков…

  • В.Бобко "Белые мухи"

    В.Бобко "Белые мухи" Новосибирское книжное изд-во 1963 Рис. В.Коняшева тираж 110 000 Симпатичная книжка Новосибирского издательства с…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments

  • " Чуть правее наклон — упадёт, пропадёт! " ...

    ... " Но… спокойно — ему остаётся пройти всего две четверти пути. " - потому как половина уже и пройдена :) Ушел в печать…

  • СМЕРТЬ КОМИССАРА ХАРЧЕНКО

    Одна из важных рубрик сообщества "Музей детской книги" называется "По следам старых постов". Мы не раз получали отклики потомков…

  • В.Бобко "Белые мухи"

    В.Бобко "Белые мухи" Новосибирское книжное изд-во 1963 Рис. В.Коняшева тираж 110 000 Симпатичная книжка Новосибирского издательства с…